пizдеts

Впервые Сехун понимает, что такое «пиздец», когда, однажды утром, в жёлтом свете десятка ламп туалетного столика взметается тучка такой же жёлтой пудры, слетев с широкой кисти в руке стайлист нуны. Хотя, на самом деле, это всё стало лишь обрамлением самого «пиздеца», потому что засранец Тао жмурится, подставляя лицо мягкой кисти, как заправский сонный кот, чуть приоткрыв как-то совершенно бесстыдно розовые губы. Тут же захотелось кричать матом, побиться головой о стену, выломать себе ноги, хотя, лучше бы кому-нибудь другому. Душу отвести, так сказать. Хотя, эта самая душа вполне самостоятельно «отвелась», взмыв в какую-то заоблачную высь, к самой далёкой галактике, а то и вовсе к чёрту на рога. Сехун никогда не был любителем настолько острых впечатлений. Пиздец отступает под натиском здоровой и беспощадной логики, сжимается в углу сознания побитым щенком и жалобно скулит, робко напоминая о своём существовании. Сехун, в конце концов, банально слишком хорош для всяких там котоподобных засранцев. Тао вообще дурак, и говорит плохо, кажется, даже на родном китайском. К тавийскому наречию у Сехуна никогда не было особой склонности, что сводило к минимуму все возможные перспективы нормального общения с некоторыми ушуистами. Пиздец немного приходит в себя от нанесённой ему обиды и зализав раны примерно через неделю. Именно тогда, когда Сехун, посчитав свою победу безусловной, расслабился и уселся рядом с засранцем Тао на узком диванчике в аэропорту. Пиздец притаился, как оголодавшая с зимы лисица, оскалил острые зубки, и вдарил с такой неимоверной силищей, словно он не простой пиздец, а целый Апокалипсис. Потому что Тао, задремав и натянув чёрную шапку по самый свой внушительный нос, кладёт голову Сехуну на плечо, вытягивает свои бесконечные ноги в чёрных джинсах и, за каким-то чёртом, коротко, но очень, ооочень сладко мурлыкает сквозь сон. Сехуну хочется выть, драться, кусаться, выпить и ткнуться лбом в спину Чунмён хёну, потому что Чунмён хён, он самый суперский талисман против всяких там засранских пиздецов. До появления этого самого пиздеца, кстати, ноги Тао не казались такими бесконечными. И такими красивыми – тоже не казались. Выть, драться, напиваться и к хёну нельзя, потому что это омерзительное существо, вместо понятной человеческой речи использующее исключительно разномастное «мяу-мяу», способное, по его мнению, объяснить всё, что угодно, так классно устроило свою безмозглую крашеную голову на сехуновом плече, что хоть плачь. И снова это коротенькое «мр». Как пулька, как сверло ровно в темя, неумолимое и жутко упрямое сверло, пробирающееся через головной в спинной мозг, крохотным электрическим разрядом расползающееся по всем артериям и капиллярам. Жить в таких условиях кажется весьма сложно даже такому упрямому и смелому парню, как О Сехун. Пиздец словно говорит «ага, попался!», гаденько потирает лапки и, кажется, нацеливается на безоговорочную победу за счёт полной капитуляции противника. Тао сплетает свои тонкие пальцы в замок и сам себя поглаживает по запястью, будто ласки выпрашивая. Сехун смотрит на эти вялые, сонные движения пальцев, и от этого, почему-то, слабо щиплет в носу. Словно перцу нюхнул, или немного простудился. Тао кажется золотым, и Сехун, поддавшись своему внутреннему завоевателю, жалко машет белым флагом, представляя, как смотрелись бы их ладони с переплетёнными пальцами. Сехуну кажется, что чертовски красиво. Пиздец идёт дальше, с дьявольским упрямством не желая остановиться на достигнутом и, кажется, имея в планах дожать несчастного Сехуна до самого конца, подкидывая в сознание картинку, на которой они с этим вот мяукающим засранцем целуются, прямо посередине зала аэропорта, и никто не обращает на них особого внимания. Сехун берёт тайм-аут, когда к ним подходит Чунмён хён и смотрит как-то так проницательно, что мурашки по спине продирают. Сехун решает, что рано ещё сдаваться. Мы-то ещё повоюем за собственное достоинство! Он же, ну право слово, слишком хорош для каких-то там мурчащих китайцев. Сехун подрывается, Тао плюхается на диван, стягивает с головы шапку, демонстрируя всем желающим, что значит «я упала с самосвала, тормозила головой», глупо хлопает глазами и очень жалобно что-то мяучит. Чунмён хён, призванный, вообще-то, быть талисманом от пиздецов, идёт у самого злостного из них на поводу и вычитывает Сехуна за излишнюю порывистость. Материнский инстинкт не вытравишь даже из взрослого серьёзного парня, держащего под крылом одиннадцать долбоёбов. Сехун хмурится, отвешивает своему внутреннему пиздецу замечательного пинка с правой, ещё и поджимает губы вдогон, чтоб знал своё место. Тао смотрит на Сехуна, как на очень плохого человека, снова нахлобучивая свою шапку и, обиженно сопя, топает куда-то в сторону сияющего как тысяча и одно солнце Лу Ханя. Лу Хань, к слову, тавийское наречие понимает на «ура», и Сехун думает, в случае чего, обратиться к нему за услугами переводчика. В самолёте Сехун засыпает почти сразу, заткнув уши наушниками и отрешаясь от всего мира, потому что всяким там припадочным пиздецам не добраться до него на высоте в двенадцать тысяч и при температуре в минус пятьдесят восемь за бортом. Ха. Не тут-то было. Трижды, как говорится, ха. Совершенно мудацкий Чонин, чтоб ему в кеды вечно песок набивался, сидящий в соседнем кресле, улепётывает к мамочке Чунмёну за каким-то, естественно, гиперважным делом а-ля «дай мне свой плеер, мне мой надоел», да так там и остаётся. Естественно, выпихав лидерского соседа с насиженного места у иллюминатора. Пиздец, вымахав до размеров вселенной, с деланным сочувствием гладит Сехуна по плечу и обнажает в ехидной улыбке свои акульи зубки. «Вang-bang, baby, я выиграл, а ты лошара, теперь страдай, не отстану по гроб твоей дооолгой жизни». Сехун не хочет открывать глаза ни за что, потому что воздух пахнет Тао, и сам засранский мяукающий ушуист устраивается в соседнем кресле, как длинный дурацкий цапель в слишком маленьком гнезде. Сехун открывает было рот, чтобы сказать что-нибудь неприятное, в своей коронной манере «я маленький мудак, а если что, наябедничаю лидеру», но Пиздец, воцарившись в его личной вселенной, показывает здоровенный кулак и отрицательно качает головой. - Прости, - вычленяет Сехун из очередного мяу-мяу, звучащего справа и искренне виновато, - Чонин пришёл к хёну, и мне пришлось уходить. А мест больше нет в салоне. Сехун снова открывает рот, чтобы буркнуть «да мне пофиг», но Пиздец не считает это правильным ходом, и выговаривает голосом самого Сехуна, почему-то немного дрожащим: - Я хочу тебя поцеловать. У засранского Тао до того смешные глаза, когда он удивляется. Хотя, если честно, глаза у него не смешные, а красивые, такие, что дыхание перебивает, без всякой косметики красивые настолько, что Сехун краснеет, как школьница. - Я ещё плохо знаю корейский, - мяучит Тао, молитвенно заламывая брови, мол, ну не шути так, поясни, что это значит, разжуй и положи мне в рот, я сам ничерта не могу. Сехун сглатывает и, кажется, весь превращается в свой внутренний Пиздец, от чего становится немного легче сосуществовать с собой. Он поворачивается в неудобном кресле и смотрит серьёзно. - Ты красивый, хороший и бестолковый, я хочу тебя поцеловать – что тут непонятного? Весьма тесный салон небольшого самолёта, забитый, в основном, знакомыми людьми, два кресла в последнем ряду, высота двенадцать тысяч и минус пятьдесят восемь за бортом, это, конечно, не так эпично, как самый центр зала огромного аэропорта, но, в целом, тоже весьма себе ничего. Дурацкий длинный цапель с кошкиными глазами и самым потрясающим в мире носом не возбухает и не начинает мяучить, а очень даже целуется в ответ, вкусно целуется, словно давно этот поцелуй на губах для одного припадочного парня с кирпичом вместо лица хранил. «И никакой я не Пиздец», - тихо говорит Первая Любовь внутри Сехуна, и, кажется, внутри одного засранского ушуиста звучит что-то очень, очень похожее. OWARI