Вырванные крылья

Они редко где-либо сталкиваются и почти никогда не встречаются по собственному желанию. Они предпочли бы обо всём забыть, но это не так просто, как может казаться. Гарри замечает её первым около витрины с мётлами, в Косом переулке, ставшем, неожиданно, таким тесным и узким, что нельзя разойтись. Джинни тоже замечает его, пытается не узнать, но это невозможно – его в этом бешеном мире знает каждая собака. Гарри считает должным подойти. При приближении замечает, что на ней лёгкий пёстрый летний сарафан. Тот самый, который он снимал с неё когда-то. Джинни понимает, что он увидел, и старается не подать виду. А Гарри вспоминает бархат кожи, вздрагивает. Затем идёт никому не нужный обмен любезностями. Можно было бы и опустить эти извечные «Как поживаешь? Что делаешь? Что новенького?» Они ведь исподтишка следят за жизнью друг друга. Волшебный мир тесен, но не настолько, чтобы всегда и всё знать про свою бывшую любовь. Гарри приваливается к стене, такой милый и родной в этой открытой голубой рубашке, которая, кажется, пахнет тёплым летним лугом. Джинни трясёт головой, и рыжая грива волос струится по её плечам, совсем как тогда. Когда-то у них было время любить, верить друг другу. Теперь у них есть дела, которыми они знамениты на весь магический мир. Тогда, давно, расставание прошло почти безболезненно для него. Гарри знал, чего хочет. А Джинни до сих пор не знает. В ход идут несколько новых шуток, как последнее оружие в невидимой войне. Она смеётся, вроде звонко, но как-то робко и напугано. Будто бабочка, надетая на булавку, которой предстоит пылиться в одной из коробок у страстного коллекционера. Не самая особенная. Не самая редкая. Не самая красивая. Так и пролежит весь век где-то в дальнем уголке, и никто никогда больше на неё не посмотрит. Какой-то мальчик подбегает к нему сзади и обнимает. Гарри смеётся и с гордостью говорит: «Это мой сын!» Его, и вправду. Похож очень, а по её мнению – так даже слишком. Те же волосы. Тот же смех. Только вот глаза - голубые. Как у матери. А вот и Луна. Подходит тихо, почти не слышно, кошкой. Гарри рассеянно приобнимает её, с нежностью глядя на бледное лицо. А Джинни хочется крикнуть: «Отойди от него! Не тронь! Это – моё!» Молчит. Рассеянно улыбаясь, стараясь не видеть. Продолжает беззаботную болтовню, вечно юная, забавная, неприкаянная. Смотреть и восхищаться можно, а вот полюбить – нет. И всё же Гарри видит в ней что-то не то. Какое-то туманное нечто, осевшее дымкой в ясных глазах, незаметное никому, кроме него. - А где же твои крылья? – замечает Гарри, будто невзначай. Джинни чувствует, как сердце пронзает остро заточенная стрела цвета слёз. Что может сказать? Они все что-то потеряли в этой войне за правду. Джинни – брата. Фред. Вот её дымка, вот её боль, вот её недопобеда. Ночной кошмар, вдруг нежданно сбывшийся. До сих пор сжимает плечи в железных тисках первое отчаянье. Навсегда осталась Джинни там, на поле битвы, выкрикивая имя брата, которое никто никогда не услышит. Раздирая в кровь руки. Считая дни. Веря, что вернётся. Ещё как-то неудачно наложилось это нелепое грустное расставание. И всё вместе лишило Джинни чего-то важного, необходимого. Той искорки счастья на дне глаз, танца движений. Будто крылья, трепетавшие за спиной, вдруг исчезли. Джинни не скажет этого вслух. Отшучивается, притворяется недоумевающей, понятия не имеющей о чём идёт речь. Выдаст её лишь скованность движений, оцепенение в глазах. Гарри понимает, что что-то не так. Спешит откланяться, взять под ручку жену, схватить сына и скрыться за поворотом. Джинни привалится к холодному камню стены, впивающемуся в руки. Хрипло выдохнет. Она осталась навсегда на той войне, она пропала без вести, она не может выбраться. Её жизнь – худший кошмар. Она боится высоких мест, боится замков, всего боится. И ответ на давно уже прозвучавший вопрос будто режет горло ножом: - Вырвали.