Письмо

«Без лишних предисловий и сразу к делу. Моей первой мыслью было, когда я увидела тебя — „Хочу примерить его шапку“. Ты выглядел так глупо, что я бы засмеялась, если бы напротив не стоял Капитан. Напротив стоял Капитан, и мне приходилось строить серьезное выражение лица. Наверное, я выглядела глупо. Даже глупее, чем ты. Ты всегда говорил, что я выгляжу глупо, когда не улыбаюсь, когда думаю и когда пытаюсь казаться серьезной. Я до сих пор не знаю, действительно ли ты так думаешь или просто пытался меня обидеть. Даже если и пытался, у тебя не получилось — я не из обидчивых. Я не понравилась тебе еще с того момента, когда на вопрос Капитана, почему я хочу работать в Варии, я ответила, что-либо я буду работать здесь, либо стану боссом семьи, как хочет отец. Ты пролепетал что-то о том, что люди так беспомощны и не в состоянии даже принимать решения. Слушай, Фран, ты правда веришь, что все еще управляешь своей жизнью?.. Ты говорил тоном маленькой обиженной девочки, которая клянчит игрушку, поэтому я решила, что ты пьяный. Но если бы ты был пьяным, ты бы там не стоял. Сначала я никак не могла запомнить твое имя. Вообще-то у меня плохая память на имена, но я запомнила, как зовут всех членов отряда, кроме тебя. Поэтому я старалась не обращаться к тебе. Но когда я должна была сделать это, мне приходилось называть тебя „мальчик“. Это было неловко, ха-ха. Потом я запомнила твое имя. Но оказалось, что тебя зовут не Антонио. Я вообще не знаю, как такие имена можно спутать и почему я решила, что тебя так зовут. Но теперь я знаю твое имя. Фран. Теперь я помню. Фран. И уже не забуду. Я сразу заметила, что ты любишь шутить. Но потом оказалось, что это не шутки — ты так разговариваешь. Ты раздражал всех членов Варии, а тебя раздражал мой смех после твоих „шуток“. Вообще-то это проявлялось только в остроумных фразах по поводу стереотипов о блондинках и чего-то еще. Я не всегда слушала тебя, когда ты говорил со мной, прости. Ты был прав — у меня действительно в голове одни опилки, ветер и что-то еще. Говорю же, не слушала. Я догадалась, что раздражаю тебя, потому что так сказал Бел-сан. Твои эмоции никогда нельзя было увидеть. Это мне в тебе и нравилось. Неприязнь — тоже чувство. Спасибо тебе за это. Мне нравилось все, что ты говорил. Мне нравилось, как ты это говорил. Мне нравилось, с каким выражением лица ты это говорил. Твои глаза стали для меня примером. Всякий раз, когда мне нужно успокоиться, я вспоминаю их. Я пытаюсь придать своим глазам такое же выражение, которое по сути ничего не выражает. Всякий раз, когда мне нужно взять себя в руки, я вспоминаю твои глаза и пытаюсь запрятать все чувства глубоко внутри, как это делаешь ты. Правда, у меня ничего не получается — я не из скрытных. Ты всегда говорил, что у меня все на лице написано. Но одно чувство я все-таки смогла спрятать. Спасибо тебе за это. Ты заинтересовался мной, потому что меня не пробирали твои колкости. Я бы, конечно, посмеялась над ними, если бы они предназначались кому-то другому. Но они предназначались мне, а перебороть тебя в остроумии (хотя не только тебя, а кого угодно) я не в состоянии, поэтому мне оставалось только игнорировать тебя. Заметив, что я не обращаю на твои замечания должного внимания, ты все больше и больше забывал про остальных и направлял весь свой негатив на меня. Я не сразу это поняла и не заметила бы и дальше, если бы об этом не сказал Бел-сан. Он будто бы всегда видел то, что ты на самом деле хотел сказать своими шутками. Ехидные комментарии — это тоже внимание. Спасибо тебе за это. Кстати, у меня вопрос по поводу твоих шуток. Ты их заранее составляешь или придумываешь по ходу дела? Хотя вопрос риторический. Ведь ты, даже если захочешь (а ты вряд ли захочешь), не сможешь отправить мне ответное письмо. Я стала прислушиваться к твоей болтовне и выпадам по поводу русских людей в мою сторону после одного случая. Кстати, я не обижаюсь. Уверена, ты на самом деле не думаешь, что вся моя семья, включая меня, каждый день пьет водку из самовара, и что у меня дома остался мой личный ручной медведь. Ведь ты умный. Ты знаешь, что это стереотипы, выдуманные американцами (хотя они действительно так думают). Но, может быть, я идеалистка, поэтому все-таки проясню ситуацию — в России зима не круглый год, а лишь три месяца, мы не заводим медведей в качестве домашних животных, не пьем вместо чая водку и не танцуем вприсядку на праздниках. Я стала обращать внимание на все, что ты мне говоришь, после того случая, как ты защитил меня на задании. Ты всегда болтался без дела и лишь ловил головой стилеты Бела-сана, а во время боя гордо поджимал хвост и прятался за деревьями, не забывая при этом комментировать происходящее из укрытия. Я не видела, откуда ты выскочил, потому что была занята попытками спасти свою жизнь, но, как бы там ни было, ты сделал это. Я до сих пор не знаю, не чувствуешь ли ты боли или чувствуешь, но терпишь или, может быть, это какая-то иллюзия. Я никогда не разбиралась в чужих коробочках, поэтому не имею представления о том, что ты умеешь. Ты был прав — мне нужно расширять кругозор. Не хочу ударяться в романтизм, но, когда я собирала лицом опавшие листья и видела перед собой твою спину, я взглянула на тебя с другой стороны. Изнутри. Я просто моргнула и увидела перед собой другого человека. Несмотря на то, что в Варии нет никаких дружеских отношений и привязанностей, ты был готов защитить меня. Я все еще видела перед собой другого человека даже после того, как ты сказал, что досталось бы всем, если бы Капитану пришлось искать нового хранителя грозы. Я просто мечтатель и лирик, и мне хотелось верить в то, что ты помог мне не только потому, что не хотел попасть под горячую руку Капитана. Ладно, скажу по секрету… Раз это прощальное письмо, то я не рискую быть обкиданной стилетами Бела-сана… Он сказал мне, что думает, что ты действительно хотел защитить меня. И я поверила ему. Спасибо тебе за это. И прости. Я не хотела лезть к тебе в душу. Когда я перестала хлопать ушами во время твоих попыток обидеть меня, мне удавалось отсмеиваться. Я просто представляла, что ты говоришь все это не мне. К тому же я просто не верила в то, что я действительно „глупая девочка, которая даже драться толком не умеет“. Я до сих пор не верю. Тебе не удастся меня задеть — я не из обидчивых. Я отношусь к твоим словам философски. Мне нравились наши с тобой перепалки. Ты демонстрировал весь свой словарный запас, а я либо никак не реагировала, либо задорно смеялась. Наверное, ты решил, что над тобой. Ты прав. Но я ни на миг не сомневалась в том, что ты это не со зла. Прости. Я не хотела лезть к тебе в душу. Мне нравились наши с тобой споры. А помнишь, как однажды мне удалось тебя разозлить? По твоему лицу, конечно, такое нельзя было сказать, но ведь должна быть какая-то причина, по которой ты кинул в меня булкой за завтраком, хи-хи. Не знаю, как тебе, а мне было весело, когда ты попал не в меня, а в Капитана. Хотя вроде тебе весело не было, потому что Капитан поднял на уши весь дом. Знаешь, Фран. Вообще-то одна сказанная тобой вещь меня все-таки обидела. Мои поздравления. Когда ты сказал, что я доставляю Варии одни лишь проблемы, я, конечно, отсмеялась. Когда ты сказал, что я здесь лишь потому, что отказать моей семье — себе дороже, я, конечно, отшутилась. Когда ты сказал, что я способна лишь на то, чтобы меня постоянно защищали, я, конечно, продолжила читать книгу. Но я уже не вчитывалась. Я не понимала строк. Ты действительно так думаешь, Фран? Хотя вопрос риторический, ведь ты, даже если захочешь (что сомнительно), не ответишь. Но ты был прав — я действительно ребенок. Несмышленый ребенок. Капитан всегда пренебрежительно бросал в мою сторону „детский сад“. Бел-сан, уходя, говорил „приглядите за мелкой“. Со мной сюсюкал даже Луссурия-сан, так и пытаясь заплести мне косички и повязать их бантами. Хотя я понимаю, что нападение на особняк русских мафиози, пришедших по мою душу, вряд ли прибавило мне хорошей репутации. Я написала это письмо просто так. Ты был прав — мне нужно хоть иногда думать, прежде чем делать. Я пишу тебе это письмо, а не говорю все в лицо, потому что всегда нам приходится делать выбор. Нельзя быть сразу во всех местах одновременно. И свой выбор я сделала. Я возвращаюсь в Россию, к семье. Нет, я не забыла предательства отца, но вдруг он сможет все исправить? Ведь иногда даже одного желания достаточно. И это было так давно. Ах, я такая идеалистка. Когда-нибудь я точно этим обожгусь. Но это неважно. Важно то, что Варии я не нужна, а нужна своей семье. Поэтому я еду к ним. В общем, буду тренироваться, чтобы меня не приходилось постоянно защищать, а того гляди, через пару лет стану крутым биг-боссом, как хочет отец… Хе-хе, представляешь меня в роли босса? И я нет. Но жизнь удалась, правда, Фран? Этим письмом я хотела сказать лишь то, что я написала. Этим письмом я попыталась выразить то, как дорог ты мне стал. Спасибо тебе за это. Знаешь, Фран. Иногда хочется обнять весь мир, но не можешь обнять даже одного человека. Я так и не сделала то, что хотела. Поэтому обнимаю тебя этим письмом и хочу пожелать, чтобы ты хотя бы иногда открывал свое сердце для чего-нибудь хорошего. Кстати, я украла твою шапку, пока ты спал. Думаю, Бел-сан разозлится, хе-хе… Не прощаюсь…». Я сидела на скамье в аэропорту, закинув ноги на чемодан, и клевала носом. Я встала в пять утра, чтобы приехать сюда, но рейс задерживается, и неизвестно, когда он придет. Я рисковала заснуть и проспать все на свете. Я пыталась не заснуть и думала о том, стоило ли оставлять это злосчастное письмо. Ох, я так опозорюсь!.. Развела там сопли… Быстрее бы в самолет. Я пыталась не заснуть и думала о том, не перепутала ли я письмо Франа с письмом для бабушки. Он был прав — мне нужно быть собранней. Я так долго думала об этом, что решила, что я действительно оставила Франу письмо для своей бабушки. Но перерывать все свои вещи прямо посреди аэропорта не представлялось возможным, поэтому я продолжила терзаться сомнениями. Я оперлась щекой о руку и, начиная засыпать, едва не ударилась подбородком о подлокотник. Приняв приличное положение, я стала думать, чем бы себя взбодрить, но всерьез подойти к решению этой проблемы мне не удалось, потому что я увидела, что сквозь толпу ко мне пробирается… Нет, это сон. Этого не может быть. Я все еще нелепо хлопала глазами, когда ко мне подошел Фран. Его лицо было невозмутимым, но глаза, казалось, выражали беспокойство. Оглядев его так, будто он был самим привидением, я тут же догадалась, в чем дело, и сказала: — Я не отдам шапку. Фран моргнул, казалось, не сразу поняв, что я имею в виду. — Мне не нужна шапка. Я тебе ее дарю, — сказал он. — Как ты встал в такую рань? — спросила я и посмотрела на часы. Может, я все прозевала, и сейчас уже день в разгаре, но на часах все еще было шесть утра. — А ты против? — сказал Фран и сел, наконец, рядом со мной. Я неловко заерзала на месте. Все-таки, почти признаваясь ему в любви, я даже не думала, что последующие встречи состоятся… Хотя, может быть, он ничего и не понял, ведь я так не сказала… — Да не особо, — рассеянно бросила я, снова поглядывая на часы. Фран молчал. Я тоже. Я не решалась пошевелиться и словно окаменела. Хотелось провалиться под землю от стыда. — Пришел посидеть на дорожку? — наконец, не выдержала я давящего на уши молчания Франа. — Ага, — флегматично бросил он. Я закинула ногу на ногу и собрала руки на груди. Все, теперь я чувствую себя в безопасности. Для меня было загадкой, почему Фран, которого обычно так и распирает от остроумия, сейчас сидит и молчит, как рыба. Сон сняло как рукой, и мне уже не терпелось оказаться на родной земле. Где там мой самолет? Молчание неприлично затянулось, поэтому я, встав с места, сказала: — Ой, кажется, объявляют мой рейс. Мой рейс не объявляли, но я все равно собиралась куда-то уходить. Я уже взяла в руки чемодан, как Фран сказал: — Зачем тебе уезжать? Ты даже не хочешь быть частью своей семьи. — Я не хочу быть боссом, а не… — начала я, но он меня перебил. — Ты обманываешь себя. Тебе незачем ехать к отцу. Одного желания мало. Ты ошиблась, — сказал он. Я растерялась, но быстро взяла себя в руки. — А ты так хорошо успел изучить меня? — хмыкнула я. — У тебя все на лице написано, — сказал Фран. Я попыталась принять какое-то непонятное даже мне выражение лица, чтобы Фран не смог ничего по нему «прочитать», но после неудачных попыток решила гордо удалиться. — Здесь меня тоже ничего не держит, — сказала я и уже развернулась, но Фран снова помешал мне. — А как же я? — спросил он, все еще гордо восседая на скамье аэропорта. Я тупо посмотрела на него, после чего спросила: — А что — ты? — Ты так и не обняла меня, — заявил Фран, а у меня екнуло сердце. Это также непроизвольно, будто просто свело мышцу. Я пару секунд оглядывала Франа так, будто он был призраком, после чего взяла себя в руки и засияла. Широко улыбаясь, я протянула руки и сказала: — Ну, иди сюда. — Фран не шел. Он даже не вставал с места. — Я сейчас опоздаю. Он сверлил меня взглядом, после чего сказал: — Хватит. Я растерянно опустила руки, а он сказал: — Я хочу увидеть тебя настоящую. Я удивленно уставилась на него, а он сказал: — Какую боль ты прячешь за вечными улыбками? Сердце кольнуло, но я сказала: — Ты слишком драматизируешь. Мне нечего прятать. В отличие от некоторых. — Я многозначительно откашлялась и повела бровями. Фран только успел открыть рот, как я сказала, снова вытягивая к нему руки, как маленькая девочка: — Иди сюда. Быстрее. И я полечу. Он, наконец, соизволил подняться с места. Он сказал: — Нет. Он сказал: — Ты никуда не летишь. Он взял меня за кисть, повел прочь из аэропорта и сказал: — Пошли. Бел-семпай закидает стилетами нас обоих, если увидит, что я без шапки. Я не успела взять чемодан, поэтому остановилась и вырвала руку. — Но… — лишь успела промямлить я. — Ах да. Чемодан, — сказал Фран, перебив меня. Он обошел меня, взял чемодан, потом мою руку и, таща меня из аэропорта, спросил: — Шапка здесь?