The boy who ran with wolves

Sing me to sleep Sing me to sleep I'm tired and I I want to go to bed

* В последнее время Стайлз чувствовал себя, как минимум, не очень хорошо. Странная, буквально беспричинная, усталость и слабость; мертвенная бледность и постоянная кровь из носа; ужасный аппетит, вследствие чего парень сильно похудел; головные боли и боли в животе. Это было так ужасно и выжимало все силы, что Стайлз все же решился. — Привет, пап. Мистер Стилински, до того пивший кофе, обернулся на голос сына, выжидательно глядя на него. Стайлз стоял у косяка, переступая с ноги на ноги, щелкая пальцами — словом, мялся и тянул время. И очень, очень волновался. — Я… эм-м… Мне кажется, мне следует сходить к врачу. Это было странно, откровенно говоря. Стайлз никогда не жаловался на свои болячки, это всегда был самый непоседливый ребенок, и затащить его хотя бы в поликлинику на прививку было невозможно. А тут так сразу к врачу. Шерифу это однозначно не понравилось. Было у него такое нехорошее предчувствие, которое вскоре и оправдалось. * «Острый лимфобластный лейкоз». «Может умереть в течение месяца, если не начать лечение». «Химиотерапия». Из всех этих страшных слов Стайлз понял, что его жизнь ускользает. Прочь. Далеко-далеко. Медленно, но верно. По капле. Песчинка за песчинкой. Медленно. Ужасно. Страшно. Не хочу. Стайлз согласился на химиотерапию — тогда был шанс, что он хоть еще немного поживет. Поборется за свою жизнь; покажет, чего он стоит. Поможет Скотту. О да, он еще пригодится этому блохастому альфе, еще как пригодится! Куда же Скотти без него? Конечно никуда! Скотт без Стайлза будет как без рук. Ух, они еще повоюют! И никакой лейкоз-шмейкоз им не помешает. Да! Они по-прежнему лучшие друзья! И… И нужно рассказать все Скотту. Это сложно. Больно. Слишком тяжело. Но это нужно. * Узнать подобное было действительно больно, а принять — еще больнее. Мистер Стилински ничего не сказал сыну. Он просто крепко обнял Стайлза и еще очень долго не отпускал. В глубине души у мужчины рождалась мысль, что это его вина. Это из-за него самого, из-за шерифа, который больше времени посвящает работе, а не собственному сыну, Стайлз и заболел этой ужасной болезнью. Плевать, что врачи говорят, что причина в инфекции. Плевать на это. Это полностью его вина. — Я хочу домой, — пробормотал Стайлз, отпуская отца. — Я устал и хочу пойти поспать пару часов. И они поехали домой. Эта кошмарная новость не давала покоя, оставляла отвратительный осадок где-то внутри, но мистер Стилински держался. Держался довольно хорошо, чтобы из-за пережитых эмоций не врезаться в ближайший столб. Всё это было очень выматывающе. Но шериф не был бы шерифом, если бы не умел держать свои эмоции под контролем. Хотя, временами, так было еще сложнее. * Стайлз должен был рассказать все Скотту, но поехал почему-то к Дереку. Да-да, вместо того, чтобы пойти к своему лучшему другу, Стилински поехал к хмурому волку. Было трудно это объяснить, но Стайлза буквально тянуло к этому оборотню. Может быть, он и лишился своей стаи, может быть, он больше не альфа среди волков, но он по-прежнему альфа среди людей. И этот ходячий кусок секса сейчас сидит в его, Стайлза, машине и смотрит парню прямо в глаза. Даже не моргает. О боже, какие у него длинные ресницы, это просто… — Как ты себя чувствуешь? — прерывает тишину Дерек. Он, не отрываясь, следит за каждым движением подростка. Сейчас в них есть что-то необычное, что-то незнакомое, что-то неприятное. И от него удивительным образом пахнет болезнью. — Выглядишь не очень. — Но чувствую себя лучше. Стайлз снова не знает, что сказать, и потому наступает тишина. Та самая, неуютная, неудобная. Та, которую никто нарочно не создает. Она просто сама появляется. В самое неподходящее время, конечно же. И тут, в какой-то не совсем определенный момент, Стилински понимает, почему Дерек вдруг спросил о его самочувствии. Это ни разу не наблюдательность Хейла. Нет, что вы. Это все его волчьи штучки, и поэтому мужчина чувствует, что Стайлз болен. От этого становится еще более неуютно: мало того, что он сидит в своей машине с оборотнем, который хотел отгрызть ему голову; мало того, что на улице непроглядная темень, а Хейл еще и бегает быстрее; мало того, что Стилински, формально, просто так сорвал Дерека с места, так теперь волк еще и знает, что со Стайлзом происходит. Парень на секунду задерживает дыхание, потом медленно выдыхает сквозь стиснутые зубы. Он чувствует, как по виску скользнула капелька пота. Что теперь будет? Стайлз резко поворачивается, так, чтобы сидеть к Дереку лицом. А в это время, как назло, Хейл сам протягивает к подростку руку, и… Всего на секунду их руки соприкасаются. Всего лишь одна жалкая секунда. Чертова секунда, потому что за эту самую секунду Стайлз явственно видит, что вены экс-альфы становятся черными. И сыну шерифа на это самое мгновение действительно становится лучше. Намного, намного лучше. Множество боли уходит из него всего лишь от одного недолгого прикосновения. Поразительно и страшно одновременно. Стайлз понятия не имеет, почему ему так страшно от мысли, что Дерек узнает о его близкой кончине. Этот хмуроволк ненавидит его лютой ненавистью, так почему же сейчас на его треклятом лице такое выражение? Почему именно сейчас его невероятные глаза полны такой неземной грусти, жалости и печали? Что случилось с этим чертовым оборотнем?! — Стайлз… Это все, что Дерек успевает сказать. Стилински просто срывается с места. Ему плевать на машину, на свою родную детку. Это будет первый и последний раз, когда он бросает ее, но все же. Парень бежит, не разбирая дороги. Из-за болезни легкие тут же начитает жечь адским пламенем. Стайлз задыхается, но продолжает бежать. Так советовала мисс Моррел — продолжать бежать. На улице действительно темно, хоть глаз выколи, но, в конце концов, сын шерифа увидел знакомый дом. Пробегая через свой собственный Ад, Стайлз все же прибыл сюда. Это был дом Скотта. * Они сидели в комнате Скотта. Удивительно, что он вообще застал МакКолла. Обычно парень прогуливается с Эллисон, ходит в кино с Эллисон, ест с Эллисон, спит с Эллисон, наблюдает за Эллисон, когда она спит. Но сейчас он был дома: сидел в своей комнате и, чтобы вы думали, переписывался с Эллисон. Взять себя в руки было сложно, а начать рассказывать и подавно. Но Стайлз не был бы собой, если бы не смог сделать это. Он изложил Скотту все, что сказали врачи; все возможные исходы химиотерапии; то, что если не начать лечение, то он умрет уже через месяц или даже раньше. Парень выложил всё, до капли. Всё, что знал. Всё, что хотел. Всё, что мог. Скотт смотрел на Стайлза такими же глазами, что и Дерек, но это было более привычно. Это казалось, если не нормальным, то хотя бы приемлемым. А потом они обнимались. Не так, как с отцом, но как с братом. Скотт и был его братом. Не по крови — по духу. — Скотт, — хрипло проговорил Стайлз. Слезы нещадно душили его, разрывали, уничтожали полностью. — Я хочу, чтобы ты знал: глубоко в душе я буду рад, что уйду. МакКолл ничего не ответил — он все прекрасно понимал. Стайлз всегда старался для всех, но отдачи, как таковой, почти не получал. И устал от этого. От всей этой сверхъестественной ерунды. Ему был просто необходим отдых. Но не такой. Не вечный покой. Подобного бы Скотт себе не простил. Он слишком дорожит Стайлзом. — А если, — тихо говорит МакКолл, — если я тебя укушу. Сделаю оборотнем, и ты вылечишься. — Нет, Скотти, — Стайлз шмыгает и выдает себя с головой: последние минуты он тихонько плакал. — Я этого не хочу. Не переживай, это мой личный выбор. Эту ночь Стайлз провел под крышей дома семейства МакКолл и, на свое собственное удивление, спал сном младенца. * Прошел уже месяц. Целый месяц, а Стайлз все еще жив. И это чудесно. Его шевелюра поредела из-за химиотерапии, сам он сильно похудел, но все еще жив. И живет вполне нормальной жизнью, если не считать того, что болезнь пожирает его изнутри каждый день, каждый час, каждую минуту и секунду. И от этого начинаешь уставать. Устаешь вообще от всего, когда ты болен чем-то подобным. Но Стайлз не жаловался. Он продолжал веселиться, смеяться, наслаждаться жизнью, будто ничего страшного и не происходит. Но на самом деле все было абсолютно не так. И тогда он заглянул к мисс Моррел. — Я не хочу больше просыпаться каждое утро, — начинает Стайлз, грызя ногти. — Раз за разом. Раз за разом. Все одно. — Ты помнишь нашу прошлую беседу? — спросила Марин, внимательно изучая лицо подростка. — Продолжать идти, если ты идешь через Ад, — фыркнул Стайлз. — Такое забудешь. Но мне это надоело. Я очень устал. — Не говори так, Стайлз. Просто подумай, что будет с твоими друзьями. — Да-а, — махнул Стилински рукой. — Я думал. Много думал о них. Они сильные, Вы же знаете. И эта их сила давала мне уверенность в том, что я поступаю правильно. Что действительно следует продолжать лечение. Что у меня есть шанс. — А что изменилось сейчас? — школьный психолог наклоняется ближе, будто парень должен сообщить ей страшную тайну, которую больше никто не должен услышать. — Сейчас прошел месяц, а я не чувствую никаких изменений. Но их жалостливые взгляды, — Стайлз тяжело вздохнул. — Эти взгляды ранят меня хуже любой неизлечимой болезни. Я хочу прекратить лечение. — Почему ты говоришь это именно мне? — Не знаю, — пожал плечами Стайлз, поднимаясь со стула. — Наверное, по той же причине, почему первым делом я пошел к Дереку Хейлу, когда узнал, что умираю. До свидания, мисс Моррел. — Прощай, Стайлз, — тихо произнесла Марин, когда дверь за подростком закрылась. * Без лекарств становится хуже. Намного. Всего лишь неделя без химиотерапии, а хочется лезть не стену. Все же это заглушало боль поначалу, но затем началось привыкание. Больно. Стайлз уже битый час сидел возле двери в свою комнату, прислонившись спиной к стене. Просто сидел и невидящим взглядом скользил по пространству. Он не знал, что ему делать. Точнее знал, но сомневался. Внутри сидела уверенность в том, что это, возможно, его последний шанс. И сомнение о разумности данного действа. Но если так продолжится и дальше, то он, Стайлз, просто начнет биться головой обо все ровные поверхности. Сомнения просто ужасны. Сродни болезням. Словно вирусы. Залезут в душу даже самому преданному религиознику, посеют там свое зерно, а человек уже своими собственными силами вырастит добротный плод. Но, даже несмотря на все преграды, Стайлз должен это сделать, потому что он считает это правильным. Он считает это необходимым. А раз так, то нужно это выполнить. Стилински встает с места, но на секунду останавливается. Голова кружится, а перед глазами пляшут белые пятна. Нехорошо. Совсем нехорошо. Однако нет времени на размазывание соплей по стенам. Нужно взять себя в руки и сделать то, что задумано. * Добравшись до лофта Дерека, Стайлз вновь почувствовал неуверенность. И слабость. А сердце так зашлось, что парень не отрицал вероятности быть услышанным даже на втором этаже этого здания. Стайлз открыл было дверь джипа, но тут же захлопнул ее и рухнул на руки, которые крепко сжимали многострадальный руль. Сложнее, чем он думал. А ведь Стилински еще даже не встретил Дерека. Что же будет тогда? Стайлз подавится воздухом и рухнет на пол, корчась в неконтролируемом кашле? Или сморозит какую-нибудь совершенно ненужную чушь? Не ту, что обычно использует, чтобы уйти от ответа, а что-то по-настоящему глупое. А что, если Дерека и вовсе нет дома? О, в такой-то момент! И хорошо, и плохо. Двояко. — Стайлз? — позвал знакомый голос, и подросток мог бы поклясться, что слышал, как хрустят позвонки, когда он поворачивал голову. Возле его джипа, облокотившись на капот, стоял Дерек Хейл собственной персоны. Как обычно, в своей кожаной куртке. Как обычно, небритый. Но — совсем не как обычно — чем-то довольный. — Что ты здесь делаешь? — выпалил Стайлз. «Идиот», — пронеслось у него в голове. Знал же, что глупость сморозит. — Я здесь живу, — на удивление спокойно ответил Хейл. То есть, он всегда говорит довольно спокойно, но теперь в голосе не было и следа от ставшей такой родной угрозы. Дерек был совершенно расслаблен. И даже улыбнулся парню! О Боги, хмуроволк только что улыбнулся! «Сегодня очень странный день», — подумал Стайлз. — А вот что ты здесь делаешь — хороший вопрос, — Хейл скрестил руки на груди и принялся изучать Стайлза взглядом. Что-то в нем сильно поменялось за последний месяц. Да и запах болезни до сих пор не прошел. Они ведь так и не виделись после того странного случая в машине, когда Стилински убежал, словно ошпаренный. Скотт что-то пытался сообщить Дереку, как-то расплывчато намекал. Но экс-альфа так и не понял до конца, что творится с этим парнем. Но одно Дерек знал и без всяких подсказок: Стайлз устал. — Я… Я приехал, чтобы поговорить с тобой, — наконец сказал сын шерифа и тяжело вздохнул. — Да, серьезно поговорить. — Тогда вылезай из машины и пошли, — усмехнулся Хейл и сам направился к входу в лофт. — Да, — пробормотал Стайлз. — Да, верно. Он глубоко вздохнул, пару раз хлопнул ладонями по рулю и наконец вышел из машины. Голова снова закружилась. Опять белые пятна и уплывающая из-под ног земля. Плохо. Абсолютно точно, плохо. Парень едва не упал, но успел вовремя ухватиться за дверцу джипа. Да и чьи-то сильные руки помогли. Ну, как «чьи-то»… Руки Дерека, естественно. Хотя нет, ни капли не естественно. Что-то не то сегодня было с хмурым волком — так считал Стилински. И тут их взгляды встретились. О, это было ошибкой для Стайлза. Потому как он никогда не мог противиться этим невообразимым глазам. Ведь там была абсолютно нагая душа волка, и бороться с ней было бесполезно. Сколько бы они ни ругались, сколько бы ни говорили, что ненавидят друг друга, Стайлз всегда терялся и зависал, стоило ему заглянуть в глаза Дерека. Что же, так было и сейчас. А Дерек вновь почувствовал боль. Всю ту боль, что заглушалась до этого лекарствами, а теперь… Теперь это было похоже на открытую рану. На множество открытых ран по всему телу. И все они кровоточат со страшной силой, а некоторые уже загноились, покрылись неприятной корочкой, но все еще болят. Да, боль буквально сочилась из Стайлза. Она переполняла всего парня. И Дерек тоже все это чувствовал. — Пойдем-ка, — разрушил молчание Хейл и, не дожидаясь ответа, потащил парня в лофт. Кажется, разговор будет действительно серьезным. * Итак, Стайлз в своем полуобморочном состоянии сидит на диване в лофте Дерека и ждет. Чего? Может быть, чуда. Только оно и могло ему помочь. Парень не знал с чего начать, какие подобрать слова и что вообще следует говорить в таких ситуациях. Собственно, никто и нигде не писал, как признаться оборотню в любви, когда ты умирающий подросток с синдромом дефицита внимания и гиперактивностью. Было бы очень даже неплохо, если бы такая книга появилась. Она бы сразу начала пользоваться популярностью. У Стайлза, это уж точно. О! Если волчара его не убьет на месте после признания, то Стилински собственноручно напишет такую книгу. «Как признаться оборотню в любви, если ты парень. Советы и их практическое применение. Все написанное автор лично проверил на себе», — так бы она называлась. Неплохими тиражами будет расходиться, если Стайлз ее напишет… Если он вообще доживет до завтра. — Так о чем ты хотел поговорить? — спрашивает Дерек. Он сидит напротив, в кресле. Такой важный, даже величественный. И совершенно спокойный с виду. — Я хотел убедиться, что ты в порядке, — запинаясь, отвечает Стайлз. Ну, это тоже правда. Но не вся. — Зачем? — Хейл удивлен. Действительно удивлен. То есть, погодите секундочку, этот парень источает боль, он не может нормально на ногах устоять. И приехал он затем, чтобы поинтересоваться — в порядке ли здоровый молодой оборотень? Стайлз снова мнется. Тут внезапно заиграло и стеснение. Проснулось, когда не нужно. Что сказать? Как ответить? Врать-то все равно не получится — оборотни чувствуют ложь. Мухлевщики! Даже не поговоришь с ними нормально. К горлу подкатывают совершенно нежданные и ненужные слезы. Что за ерунда? С каких пор он, Стайлз Стилински, такая плакса? Это все болезнь. Да, нужно валить все на нее. Если бы не этот лейкоз, парень не сидел бы здесь и не думал, как признаться оборотню в любви. — Потому что я всегда за тебя волнуюсь, — выдыхает Стайлз и начинает щелкать пальцами, чтобы хоть как-то заглушить шмыганье. Его трясет, он уже готов рухнуть в обморок, но необходимо сделать то, что задумано. — Но зачем ты это делаешь? — Дерек все еще не понимает. Совершенно точно не понимает этого странного парнишку, что сидит напротив. А Стайлза одолевают воспоминания. Все те короткие моменты близости. Когда ему это было дозволено. В первый раз это было, когда Кейт выстрелила в Дерека аконитовой пулей, а он потом лежал на полу в клинике Дитона. Без сознания, с едва заметным пульсом, совершенно бледный, словно неживой. Мертвец. Тогда Стайлз впервые за него испугался. По-настоящему. Затем, когда Дерек прятался в его комнате от полиции. Подумать только, прятать преступника в доме шерифа! Правду говорят: хочешь спрятать дерево — спрячь его в лесу. Все, что лежит на видном месте, прямо под носом, очень сложно заметить. Чувства, кстати, тоже. Или тот случай в бассейне. О Боги, он держал эти двести фунтов мышц на себе целых два часа. Два часа наедине, если не считать каниму, который страстно желал убить их. Но два часа, черт побери! Это же целое первое свидание! Так Стайлз привык думать. И можно перечислить еще огромное количество подобных происшествий: веселых и не очень. Но, кажется, молчание слишком уж затянулось. Нужно срочно что-нибудь ответить. Но вот беда: слезы уже заполнили глаза, а голос обязательно дрогнет, стоит сказать хоть слово. Так зачем же Стайлз волнуется за хмуроволка? Да потому что больше некому. Потому что он, Дерек, сам о себе не позаботится. Потому что… — Стайлз, — голос по-прежнему спокойный, но тон уже более требовательный. Стилински, уже не скрывая, стирает слезинку, катящуюся по его щеке. Глубокий вдох. Медленный выдох. Вот он, момент истины. — Потому что, кажется, люблю тебя. Ну вот, он это сказал. Теперь можно расслабиться. А голос все же дрогнул. Жалкое, должно быть, зрелище. Взрослый, казалось бы, парень, а разревелся от простых слов. Хотя эти слова никогда не были простыми. Они же выражают чувства, а чувства подчас еще более сложная материя, чем время. Или жизнь. — Я не встречал кого-то вроде тебя до этого, — тихо продолжает Стайлз, глотая слезы. И вдруг усмехается, — не могу поверить, что все же сказал это. Дерек молчит. Что же, вполне ожидаемо. Сердце вдруг начинает колоть. Будто тысячи острых иголочек втыкаются в левый бок и то поднимаются вверх, то опускаются вниз. В такт дыханию. Что там говорил врач? Оградить себя от стресса? Ха-ха, очень смешно. Это же Бекон Хиллс, здесь нельзя жить без стресса. — Мертвая тишина, — подводит итог Стилински и рукавом рубашки вытирает дорожки от слез. — А, ладно, забудь об этом. А Дерек просто не может ничего сказать. Ему вдруг вспоминается Пейдж. Она тоже говорила, что любит его. И не врала. Она умирала, но ее сердце билось ровно. И он не врет. Стайлз говорит искренне. Это его настоящие чувства. Но стоит ли отвечать, даже если они взаимны? Все, кого он любил. Все они, в конце концов, умирали. Он не хочет такой судьбы и для Стайлза. Поэтому и не находит, что сказать. Сын шерифа так и не дожидается ответа. Он просто встает и направляется к выходу. Превозмогает головокружение и появившуюся тошноту. И настойчиво идет вперед. Но что-то останавливает его у самой двери. Может, взгляд Хейла, что упирается в спину. Может, пресловутая болезнь. Но, скорее всего, недосказанность. — Знаешь что, — Стайлз резко оборачивается. Голова кружится с удвоенной силой, завтрак просится наружу. Но парень терпит. Потому что нужно рассказать, — я ведь умираю. У меня острый лимфобластный лейкоз. Ну, знаешь, такая дрянь, которая уничтожает мою нервную систему. То есть, скажу для бесчувственных и непонятливых хмуроволков, мне нельзя волноваться. Иначе срок моей жизни начнет медленно, но верно укорачиваться. Но нет, я приехал к тебе, чтобы признаться. Я же, черт возьми, могу умереть уже завтра! Но я пришел, а ты… Голос у Стайлза дрожал и, кажется, сорвался. Но парень продолжал говорить. Все, что накопилось за долгое время. Все это было необходимо выплеснуть из себя. Потому что это тяжело. Тяжелый груз, ложащийся на сердце. Дерек выслушал все. До последнего слова. Он просто смотрел на Стайлза, слушал и не перебивал. Слезы текли по щекам Стилински, он размазывал их по всему лицу рукавом этой треклятой клетчатой рубашки, но говорил. Под конец Хейл так же, молча, встает с места и подходит к Стайлзу. Тот стоит, опираясь о стену рукой. Он тяжело дышит, держится за сердце. Глаза красные, в них все еще есть слезы. И Дерек не придумал ничего лучше, чем обнять его. Это будет бессловесный ответ. Это будет значить, что Хейл принимает чувства Стайлза. Это значит, что они взаимны. — Я боюсь умереть, — прошепчет парень Дереку на ухо. — Я не хочу. Но я слишком устал. Стайлз прикроет глаза. Его будет клонить в сон. Дерек снова ничего не ответит. Он просто возьмет его на руки и понесет на второй этаж. Затем положит на кровать и сам пристроится рядом. И они снова обнимутся. Будут лежать так очень долго в полной тишине, разрушаемой лишь проезжающими за окном машинами. Хейл будет осторожно, чтобы не спугнуть, гладить Стилински по спине. И Стайлз уснет. Снова спокойным сном, как тогда, когда ночевал у Скотта. И дело будет вовсе не в том, что оборотень забирает его боль. Причина в другом. Все дело в чувствах и в том, что они взаимны. Стайлз проснется от звонка. Звонить будет отец, чтобы узнать, где сын, потому как на улице уже стемнеет. Парень скажет, что все в порядке и пообещает скоро приехать. Затем повернется на другой бок и увидит лицо Дерека. Он по-прежнему будет обнимать Стайлза. И тогда подросток попросит кое о чем. — Обещай мне, что продолжишь идти через этот Ад, — тихо прошепчет он, гладя мужчину по небритой щеке. — Даже, если меня не будет. — Такого не случится, — твердо скажет Дерек, наслаждаясь прикосновением. — Пообещай, пожалуйста, — Стайлз посмотрит ему прямо в глаза, и в них будет столько мольбы, что отказать просто невозможно. — Я обещаю, — тяжело согласится оборотень, прикрывая глаза. — Ловлю на слове, — усмехнется Стайлз и встанет с кровати. Ему уже намного лучше, но нужно добраться до дома. Как можно быстрее. * Дорога не занимает много времени, но Стайлз снова устал. Он окончательно выжат. Отказавшись от ужина, парень идет сразу в свою комнату, сопровождаемый озабоченным взглядом отца. Стайлз так вымотался. Это просто невыносимо. Обессиленный, он падает на свою кровать. В комнате почти нет света, лишь настольная лампа и звезды за окном. Ясное ночное небо. Очень красиво. Устал. Интересно, если он сейчас заснет, проснется ли утром? Вряд ли, а хотелось бы. Ведь только все начало налаживаться. Лежа сейчас на животе, Стайлз вдруг начинает рассуждать — а есть ли другой мир? Лучший, так сказать. Наверное, есть. Ну, должен быть, по крайней мере. А будет ли там все, что ты любишь? Все, что вызывает в тебе приятные воспоминания? Что же там будет? Размышляя об этом, Стайлз абсолютно не замечает, как закрываются его глаза. Веки тяжелеют, буквально наливаются свинцом. Никак не поднять. И когда парень лежит в кромешной темноте, от которой его не спасает даже светильник, появляется Воспоминание. Первая игра в лакросс в основном составе. Приятное воспоминание. Стайлз был тогда действительно счастлив, все радовались, и отец гордился им. И, почему-то, вспомнилась та ночь, когда Стайлз пытался напоить Скотта, а в итоге надрался сам. Он лежал там, в лесу на прохладной траве и смотрел на звездное небо. Чистое, без единого облака, и такое бескрайнее. Веселый от алкоголя, но отчего-то счастливый. Было так хорошо. Его жизнь ускользает. Нужно будет повторить это. Обязательно. Когда-нибудь. Но не сейчас. За сегодня Стайлз слишком устал. * Мистер Стилински, зайдя утром в комнату сына, обнаружит его спящим. Вечным сном. На губах Стайлза застынет умиротворенная улыбка. Шериф бессильно съедет по стене вниз и беззвучно начнет рыдать. После некоторого времени он возьмет себя в руки. А затем найдет на письменном столе Стайлза небольшое письмо, адресованное всем друзьям сына и ему самому. Мистер Стилински зачитает его уже после похорон, при всех, кого упомянул там Стайлз. Текст письма будет следующим: «Наверное, я мертв. Но, надеюсь, что попаду в лучший мир. Скотт, я всегда буду частью твоей семьи, даже когда уйду. Эллисон, не разбей Скотту сердце. Айзек, проживи оставшуюся жизнь настолько хорошо, насколько сможешь, за себя и за меня. Лидия, мне нужно, чтобы ты оставалась сильной и позаботилась обо всех, раз уж я больше не смогу. Я люблю тебя, папа, и всегда любил, неважно, что происходило. Дерек, не вешай нос. И, хмуроволк, помни об обещании. Я вас всех люблю. Прощайте.

Стайлз Стилински».