Вкус свободы

      – Да ты только послушай! – Дино захлебывается восторгом, – "...вдали показалось множество быстро приближающихся темных точек. На меня в диком испуге летели мустанги. Как прекрасны эти животные! Пышные гривы и хвосты развевались по ветру, мелькали стройные ноги, земля дрожала от топота копыт. В табуне было около трехсот голов..."       Занзас со снисходительной ухмылкой доливает виски. Бутылка глухо звякает о полировку.       – Ты читаешь это уже в двадцатый раз.       – Ничерта ты не понимаешь.       Дино переворачивается на спину и накрывает раскрытой книгой лицо, будто пытаясь вдохнуть со страниц запах североамериканских прерий. Растягивается на ковре, длинный, угловатый, неусидчивый, как молодой жеребенок. Однажды он тоже станет отважным гринхорном, вступившим в сговор с индейцами. Или поднимет черный пиратский флаг в Средиземном море. Или отправится искать сокровища в необитаемых землях, как Индиана Джонс. Однажды...       Он читает в двадцатый раз. Он знает эти строки наизусть – эти и множество других. Чарующие, мрачные, захватывающие дух образы сходят со страниц и леденят кровь в жилах. Перед его глазами мелькают картины ловли бизонов, морских сражений и дворцовых интриг, очертания далеких островов, слепящие рассветы над заснеженными вершинами, пещеры, битком набитые драконами и драгоценными камнями. Сбегая от ненавистных репетиторов, он открывает Майна Рида и с головой погружается в приключения; выскальзывая ночью из постели, при свете лампы водит пальцами по строкам Жюля Верна и гуляет в ультрамариновой тишине среди причудливых глубоководных тварей; в часы отдыха, развалившись в тени померанцев, мысленно он томится в замке Иф, находит несметные богатства и вершит справедливую месть. Он дышит чужим воздухом и слушает незнакомую речь, он боится, смеется, теряет надежду, выбирается из хитроумных ловушек и погибает. Его кровь кипит в венах, разум искрится как шампанское; он далеко, далеко от родной Тосканы...       Впрочем, нет – в своих приключениях он не один. Рядом всегда запах пороха и перегара. Смуглые, сухие и шершавые ладони вытягивают его с края бездны. Багровые глаза углями тлеют в темноте, жарче, чем разведенный на пустоши костер. Враги падают, когда от выстрелов дымятся револьверы. Кости на пиратском флаге скрещены буквой Х. Расколотый водной рябью свет гуляет по лицу, и не поймешь – где игра теней, а где шрамы. Это их ацтеки готовятся заколоть на жертвенном камне. Это его обветренные и жаркие как смола губы целуют – вместо мягких губ индейской принцессы – сухо, коротко – в последнем закатном луче. Это он загоняет мустангов с другой стороны, намечая себе жертву: бедра стискивают ходящие ходуном, взмыленные бока, пальцы сжимают гриву, они хрипят и задыхаются, оба – зверь и человек. Это с ним вдвоем они погребены в западне в алмазных копях царя Соломона. Это он – Ричард Львиное Сердце, сбежавший из плена, чтобы помочь юному крестоносцу. Всегда рядом.       Рядом всегда Занзас.       "Виннету" сползает на ковер, Дино переворачивается набок и видит над собой лицо Вонголы. Тот смотрит – жадно, но лениво, из-под опущенных ресниц, как пригревшийся на солнце хищник. Лед в его стакане уже растаял, острый запах "далмора" щекочет ноздри. Ну просто идеальный герой приключенческого романа. Рядом с ним в Дино всегда просыпается дух авантюризма.       Он отбрасывает книгу и вечернюю лень, вскакивает, зовет:       – Пойдем.       Занзасу не нужно объяснять.       В конюшнях терпко пахнет лошадиным потом, прелым навозом и сеном – Дино восхищают эти запахи не меньше, чем соленый аромат морского ветра в Ливорно. К ним выводят Рикардо, любимого жеребца Занзаса. Вороной фриз трясет огромной башкой, фыркает, дышит так, словно из ноздрей вот-вот повалит дым, строптиво перебирает ногами; не дается в руки никому кроме хозяина – и Дино. Каваллоне восхищенно ластится к жеребцу, прижимается щекой к лоснящейся морде, гладит начищенную шкуру, вплетает пальцы в гриву, разбирая черные, как смоль, пряди, покоренный мощью животного. Занзас наблюдает за ним с мрачным удовлетворением. Свет против тьмы, ласка против ярости, время от времени он позволяет ученику объезжать Рикардо без седла. Верхом Дино не стесняется своего роста и не сутулится – его плечи гордо расправлены, в глазах – ликование и торжество.       На двенадцатый день рождения, спустя полгода с их первой встречи, Занзас подарил ему Скудерию. Арабская кобыла с гривой цвета белого золота, стройными ногами и неуемным характером – такая же, как сам Каваллоне. Тогда Дино впервые забрался в седло, тогда же впервые сломал руку – кобыла оказалась необъезженной, а Занзас только смеялся, глядя, как отчаянно мальчишка пригибается к луке, как выпирает хребтом его позвоночник, чудом уцелевший при падении. Спустя две недели, прижимая к груди загипсованное предплечье, Дино вновь здоровой рукой цеплялся за луку, стиснув зубы, натягивал стремена, глотая пот, давил на мускулистые бока шенкелями. Он был упрямым как черт, этот отброс, он жаждал доказать, что достоин приключений, о которых мечтает. Что достоин его – Занзаса – снисходительного одобрения.       Скудерия вихрем несется в лучах догорающего заката. Дино привстает в стременах, раскачивает бедрами, как будто трахается. Солнце золотит пшеничные волосы, обнимает своего любимого ребенка.       К двадцати по нему будут течь все суки Тосканы.       А Занзасу стукнет сорок.       Когда дед Каваллоне скончался от инфаркта, а пропавшего без вести отца наконец объявили мертвым, от Занзаса требовалось только назначить регента: одиннадцатилетнему ребенку рано было становиться главой семьи. Если бы не скука и вбитое годами понятие долга, разве стал бы он, Десятый Вонгола, возиться с этим отбросом? Ему просто хотелось взглянуть. Убедиться, достоин ли мальчишка такой чести.       Он застал Каваллоне с книгой. Свернувшись в огромном дедовом кресле и подобрав длинные ноги, Дино был здесь и одновременно где-то далеко. Привычная реальность, с ее горем и одиночеством, не имела над ним власти: в его реальности отважные моряки изучали карту, оставленную капитаном Флинтом.       Сейчас Занзас уже не помнит, отчего так взбесился. В приключенческих романах всегда была какая-то наивность, ему чуждая, он презирал сказки о торжестве добра над злом, ненавидел светлые идеалы, которые вбивались в головы читателям. Где в этом мире торжество справедливости, где храбрые герои, где неожиданное и счастливое спасение из безвыходных ситуаций, где все то очарование, которым дышат страницы этих проклятых книг? Он вырвал томик в старинном переплете из рук Дино и швырнул в камин, мрачно советуя:       – Лучше займись чем-нибудь полезным, мусор. Например, подумай о своем дерьмовом будущем.       Бумага корчилась в огне с беззвучными стонами, как живая, и именно тогда Занзас в первый и последний раз увидел, как Каваллоне плачет. Согнувшись над массивным письменным столом и обхватив голову руками, Дино глухо и безнадежно рыдал – как зверь, загнанный в угол. Это были не слезы жалости к себе, не слезы обиженного ребенка – слезы отчаяния и одиночества, горькие как полынь. Так плачут только старики, потерявшие детей, и дети, потерявшие родителей. Занзасу никогда еще не становилось так паршиво.       В тот вечер он так и не притронулся к рыдающему мальчишке. Цедил односолодовый скотч, который был вдвое старше и благородней Каваллоне, а тот медленно затихал, успокаиваясь от его присутствия. Уснул Дино головой на столе, разметав волосы по стопкам дедовых бумаг. Только тогда Занзас ушел.       Через неделю перед мальчишкой глухо шлепнулась книга, завернутая в простую коричневую бумагу без надписей.       – Что это? – осторожно спросил он, забирая подарок.       – "Остров Сокровищ", – устало ответил Занзас. – Такое же издание, как было у тебя.       Пальцы Дино сжимались вокруг томика дешевой макулатуры, как вокруг самой большой драгоценности.       Занзас лично занялся его воспитанием. Это ведь Каваллоне, вечная опора Альянса: если мальчишка не сумеет вытащить семью из того дерьма, в которое ее загнал мудак-отец, древний род окончательно угаснет. Лучшие репетиторы, мастера боевых искусств, юристы и бухгалтера, тренеры по стрельбе и фехтованию, даже гувернантки, придирчиво следившие, чтобы будущий дон ел мясо и рыбу правильными вилками. Когда Дино сосредотачивается, его ум становится хватким и расчетливым как калькулятор – к сожалению, большую часть времени он до сих пор витает в облаках.       Верховой езде Занзас учил его сам. Вот эта горделивая выправка, эта плотная хватка коленей, эта эйфория силы и свободы в глазах, все это – заслуга Занзаса, и он любуется своим творением как Пигмалион, с мрачным торжеством ковбоя, объездившего самого норовистого мула в стаде.       Дино залихвацки делает круг вокруг едущего неспешной рысью Занзаса и уносится вперед. Провоцирует, дразнит. Занзас, усмехнувшись, хлопает вороного по крупу. Рикардо бросается вскачь. Ветер бьет в лицо, копыта взрывают дерн, и это хорошо – почти как полет, почти как секс. Они летят, обгоняя друг друга, пока бок кровавого яблока на горизонте не касается земли. Скудерия заливисто ржет и переходит на рысь, потом на шаг; Дино скатывается в траву, не успев толком остановить кобылу, и разбрасывает руки. Занзас прыжком перемахивает через него, но Каваллоне так просто не испугаешь. Вкус ветра на языке горчит луговыми травами, зато вкус Дино на языке – как мёд.       Его тонкая рубашка просвечивает на солнце, бесстыдно обнажая еще нескладное тело со слишком длинными руками и ногами, провалы ключиц и широкие плечи, остро торчащие соски. Дино смеется, когда Занзас тяжело падает рядом, и нависает сверху, разглядывая знакомое до последней черты лицо. Угрюмое и породистое, с веревками шрамов на смуглой коже, въевшихся, как корни деревьев в землю. Они сейчас одни во вселенной, никто их не найдет, и Каваллоне тяжело дышит, как зверь обводя языком скулы Занзаса. Ему шестнадцать, гормоны бушуют в крови, пьянят не хуже крепкого молодого вина, а Занзасу тридцать шесть – и у него стоит так, что аж больно. Сцепившись, они перекатываются, потом еще и еще, пока Вонгола не подгребает мальчишку под себя, пачкая одежду в травяном соке. У Дино даже в волосах трава, но от того, как он стискивает бока худыми коленками, как раздергивает одну за другой пуговицы на рубашке, молитвой шепча безостановочное "хочу, хочу" – крышу сносит в два счета, и только поцелуями можно задавить нарастающий в горле рык.       У их первого поцелуя был вкус панна-котты и шотландского односолодового. У всех остальных – скошенных папоротников, морской воды, флорентийского солнца и бергамотов.       Дино всегда целуется по-разному. То ластится как кошка, потираясь губами о губы, прижимаясь к уголкам рта и кусая щетину на подбородке; то лезет языком, вылизывает и хватает зубами; то торопится, словно боясь не успеть, и тогда поцелуи рваные и приходятся куда попало. Когда Занзас трахает его, Дино обхватывает ртом язык и жадно, до боли сосет, захлебываясь мычанием. Занзас всегда целуется одинаково. Сначала позволяет с собой играть, а потом припечатывает губами крепко и властно, напоминая, кто здесь добыча.       Сейчас Дино то и дело отрывает голову от земли, подставляя раскрытый рот, а когда шею сводит судорогой – падает обратно и сглатывает, словно не может напиться. Багровое закатное солнце тлеет в глазах Занзаса и тонет в патоке глаз напротив, как красный мотылек в янтаре. Ткань рубашки трещит, молния на джинсах плавится, и вот уже мальчишка раскинулся под ним обнаженный, весь – свет и жизнь, теплый, как волны Адриатики, его хочется до дрожи, до спазмов, до воя. Под ключицей наливается кровью засос, но этого все равно мало.       Дино сталкивает его, опять залезает сверху, стреноживает коленями и звенит пряжкой ремня. От облегчения даже больно, когда мозолистые от сбруи пальцы хватают член и с оттягом проходятся вверх, выдавливая из головки смазку – еще и еще, бедра Занзаса дергаются, желваки ходят в висках, а Дино гладит его свободной рукой по груди так умопомрачительно нежно, что, кажется, даже унимается опостылевший зуд в шрамах. Дино трогает каждый, потом наклоняется и мокро лижет – наверняка его буйная фантазия видит в них следы героических баталий, а не ожоги, обморожения и дыры от пуль. Занзасу плевать, потому что Дино уже дышит ему в шею и яростно трет ладонью стояк, размазывая липкую влагу. Сегодня он хочет объездить еще одного жеребца.       – Ты как обратно поедешь? – рычит Занзас, а Каваллоне только смеется, задыхаясь:       – Плевать.       От голоса Занзаса, от гримасы удовольствия, искажающей сухие упрямые губы, Дино продирает бешеным восторгом. В изгибе шеи Занзаса – запах свободы, во рту – вкус свободы. Реальность напоминает о себе колючей травой под коленями, ветром, обдувающим голую спину, последней вспышкой закатного солнца, которое слепит глаза, и это единственная реальность, которая ему сейчас нужна. Не на страницах книг, а здесь, с Занзасом под собой – его собственным пиратом, охотником, рыцарем, инквизитором и королем в одном лице. Дино разводит жилистые бедра и седлает его, как Рикардо, вместо уздечки держась за ремень на штанах. Член входит туго, они не трахались со вчерашнего утра, но Каваллоне знает, как правильно держаться в седле – чтобы боль отдавалась дрожью вдоль позвоночника и вышибала воздух из легких, когда головка ткнется куда надо. Объезжать Занзаса круче, чем любого мустанга, он взбрыкивает, будто норовя скинуть наездника, и рычит; Занзаса нельзя выдрессировать кнутом или подманить сахаром и лаской – он даст себя оседлать только тому, кому сам захочет. Дино любуется им сверху и нарочно мучает: медленно, плавно раскачивается взад-вперед, ерзает, прижимая задницей твердые яйца, и вообще не слезает с члена – ему кажется, что кровь, пульсирующая там, под влажной бархатной кожей, толчками отдается в его собственное сердце. "Тебе же больно", – думает Занзас, глядя, как натягиваются и дрожат от напряжения жилы на широко раскинутых бедрах, но на лице мальчишки – блаженство святого, достигшего нирваны.       Когда он хватает ладонью липнущий к животу стояк, Каваллоне скулит жалобно как собака, которую дразнят костью, сгибается и падает вперед, уткнувшись головой ему в плечо. И толчок за толчком, обдирая зубами кожу в основании шеи, начинает бешеное родео. Ладони у него мокрые от пота, вдохи – как стоны, он насаживается как сумасшедший, вскидывая бедра тягучими рывками, а Занзас то дрочит ему, то царапает живот и острые соски, то оглаживает широкими, тяжелыми ладонями хребет и лопатки – натянувшие кожу, как у дракона. Дино отдается так отчаянно, так полно, что каждое такое мгновение вспышкой намертво отпечатывается у Занзаса под веками. Он все чаще запрокидывает голову, закатывая и жмуря багровые глаза, все чаще подбрасывает бедра, вбиваясь снизу в жилистое подростковое тело, его хриплое дыхание заглушает звуки мокрых шлепков, терпеть невозможно, и протяжный стон Каваллоне выстреливает пулей в висок. На животе липко от спермы – много ли ему надо, мальчишке? – но Занзасу хочется больше; он все-таки сбрасывает наездника, горячей тяжестью подминая под себя, и одним слитным толчком загоняет обратно. Дино стонет уже беспрерывно, на одной ноте, сбиваясь всякий раз, как член бьется ему в нервы, колени ослабели и дрожат, а у Занзаса взмыленные, тяжело вздымающиеся бока, и в груди что-то клокочет, прорываясь наружу невнятной руганью. Дино целует его, когда мощное тело содрогается от оргазма, и очередное проклятие сбивается беспомощным мычанием, заткнутое чужими губами. Вслед за выскользнувшей головкой по бедрам Каваллоне течет сперма, но он целует еще и еще, губы мокнут от слюны и тут же сохнут от жаркого дыхания, испарина на ветру стягивает кожу, волосы колосятся спелой пшеницей, тускло блестя в прозрачных тосканских сумерках. А глаза – под пушистыми, слипшимися от слез удовольствия ресницами – совсем взрослые.       – Нас будут искать, – лениво говорит Занзас, вытягиваясь рядом с ним. Наслаждается отголосками кайфа, как последней затяжкой марихуаны. Наверху раскачивается блекло-голубое небо, зеленоватое к западу, затянутое, как кисеёй, клоками облаков.       – Еще пять минут, – шепчет Дино и приваливается боком, забросив сверху ногу. Коленки у него красные, перепачканные и все в налипшей траве. Занзас сковыривает ее ногтями – в коже остаются следы-отпечатки. Трава колет плечи, спину, какое-то насекомое заползло на ухо и щекочет, но ему плевать. Он любит сумерки. Несколько минут покоя перед тем, как землю укутает ночь, под покровом которой силы тьмы властвуют безраздельно. Тьфу, кажется, эта чушь из книжек Каваллоне.       – Я возьму тебя с собой, – вдруг говорит Дино, ластясь к его плечу и щекоча волосами шею.       – Куда? – уточняет Занзас без особого интереса.       – В кругосветное путешествие. С тобой надежно. И хорошо.       "Только с тобой я хочу увидеть мир", – думает он, но вслух не произносит. Страшно, как мечта: скажешь вслух – и не сбудется.       Занзас раскатисто, лающе смеется; от этого смеха у Дино всегда мурашки по спине, пугливые и приятные. Он даже не обижается, вместо этого улыбаясь с закрытыми глазами и вспоминая вестерн, который перечитывал сегодня.       – А если мы подружимся с индейцами, мне нужно будет прозвище. Ну, что-то вроде "Разящая Рука" или "Соколиный Глаз", ты же понимаешь?       – Болтливый Язык? – предлагает Занзас. Каваллоне фыркает недовольно:       – Иди к черту. Нет, нужно что-то... свободное... и сильное... – он перекатывается на спину и раскидывает руки, одной чуть не заехав Занзасу по лицу. – Как мустанг... да, мне нравится Мустанг.       – Ты просто глупый жеребенок, – снисходительно роняет Занзас. Точно, у пацана даже ноги как у жеребенка: длинные, неуклюжие, жилистые.       – Уже неплохо, – возражает тот неожиданно серьезно. – Пару лет назад ты считал, что я просто никчемный отброс.       "Я и сейчас так считаю", – хочет осадить его Занзас, но язык не поворачивается. Этого никчемного отброса он уже шесть раз спасал от покушений. Стрелял по ногам, а потом рвал глотки голыми руками, заставляя смотреть себе в глаза – глаза смерти. Черт, он и вправду как гребаный средневековый рыцарь, но Каваллоне об этом знать не обязательно.       Он молчит, а Дино разглядывает его медленно расширяющуюся грудь, всю в шрамах. Занзас как две капли воды похож на Рикардо, Второго Вонголу, портрет которого он видел в особняке на Сицилии. Дино знает, что Рикардо пришел к власти незаконно: эта история одновременно захватывает воображение и пугает его до дрожи. Ради Рикардо предавали, на его алтарь возносили кровавые жертвы, и Дино никому, никогда не признался бы, что понимает. Потому что Занзас – такой же. Потому что если бы они вдвоем застряли посреди океана без еды и воды, Дино позволил бы ему отрезать куски собственной плоти.       Конечно, Занзас не воспринимает его всерьез. Между ними разницы – двадцать лет, если считать в годах, а опыта – несоизмеримо больше. Но однажды жеребенок повзрослеет, его нескладное тело обрастет мышцами, копыта начнут выбивать искры – и ласкать себя он позволит только одному хозяину.       – Я буду Гарцующим Мустангом, – произносит Каваллоне шепотом, уверенно и мечтательно, а Занзас внезапно хмыкает:       – Ничего. Сойдет.       Гарцующий Мустанг Дино. Звучит неплохо, пожалуй.       Они едут обратно медленным шагом, ноги лошадей вспарывают сырой вечерний туман, который закручивается бледными клоками и тает. Вселенная сейчас кажется чудовищно неохватной, и Дино думает, что едь он один – чувствовал бы себя маленьким, жалким и бесконечно одиноким. Но рядом Занзас, почти задевающий коленом его колено, расслабленный, угрюмый и молчаливый как всегда, и это даже хорошо: слова только нарушили бы очарование сумерек. Дино думает, что нет никакого смысла искать приключений одному. В чем красота рассвета на далеких берегах, если некому ее показать? В чем вкус пиратского рома, если не с кем его разделить? В чем прелесть бешеной скачки в прериях, если сзади не раздается топот чужих копыт? В чем тепло костра, когда нет плеча, к которому можно привалиться?       Его, Каваллоне, жизнь будет совершенно иной – он осознает это гораздо лучше, чем кто-либо может предположить. Он давно не ребенок. Он ловит мгновения свободы по капле, наслаждается ими отчаянно, исступленно, пока еще есть время, и каждое старается разделить с Занзасом. Потому что без Занзаса свобода превратится в одиночество, а с кем-нибудь другим – в пошлую вседозволенность. Через несколько лет этого добра у него и так будет навалом.       Если только...       Если только однажды он не наберется смелости сказать Занзасу самое главное.       Кто знает, может, тогда-то и сбудутся мечты.