Визит

Шкипер в нерешительности стоял перед дверью больничной палаты. На задворках сознания ему что-то малодушно нашептывало, что еще не поздно развернуться и убежать прочь с криками маленькой напуганной девочки. Но, только поймав себя на этом желании, командир спецотряда тряхнул головой, прогоняя наваждение, и смело взялся за пластиковую дверную ручку. Одноместная палата: кровать, стул, тумба, жалюзи — и только. На кровати лежал человек, глаза его были прикрыты — должно быть, он до сих пор дремал. Шкипер вошел тихо. Тихо оказалась и затворена дверь, но человек тотчас очнулся и медленно повернул голову к визитеру. Усталое лицо его на мгновение выразило неприкрытое удивление, но в следующий момент губы расползлись в коронной приторной улыбочке. — Ты как? — глупо спросил Шкипер, силой воли заставляя тело преодолевать незримую стену, теснящую его вон из палаты, и отрывать ботинки от пола. — Пф, поду-умаешь! — возглас прозвучал неубедительно бодро: хрипло и тихо. — Ты меня круче отделывал. Серое, нездорово-бледное лицо, покрытое пластырями на ссадинах и цветастыми разводами еще не сошедших синяков. Принужденная беззаботность была сыграна на нем как никогда фальшиво. Глаза «завалились» вглубь черепа, утонув в черных кругах, горбатый нос с фиксирующей повязкой на нем как-то заострился. Шкипер ощутил острое, просто отчаянное желание ударить по нему, зная, что всего, что накопилось за изматывающие недели, словами не выразить. Но все же он пересилил душевный порыв, уговаривая себя тем, что если он в полиции с «корочками» и вывернется, то перед командой за задержание ну никак не оправдается. — Ганс, я тебя… — Датчанин заинтересованно поднял взгляд, а Шкипер, подставив стул к больничной койке, закончил: — Ненавижу. Ты просто себе не представляешь насколько. Тот хмыкнул и тут же поморщился от боли, отдавшейся во всем лице. — И если ты вдруг забудешь об этом, — продолжал военный, — потрудись посмотреть вот на это. — Он кивнул куда-то на накрытое одеялом тело датчанина, само собой, подразумевая ножевые ранения живота. Прошло относительно немало времени с тех пор, как Ганса, найденного без сознания и с трудом узнанного его лучшим врагом, доставили в реанимацию городской больницы. Сейчас швы спокойно зарастали, заботливо и с пристрастием перебинтованные ее сотрудниками, убедившимися в наличии полной медицинской страховки пострадавшего. И неважно, что во всей больнице только Ганс и Шкипер знали, что оформлена она на несуществующего человека, как и большая часть документов, используемых датчанином. — Переживаешь, птичка моя, что не успел это первым сделать? — Лицо его временно потеряло прежнюю подвижность, и все же он по привычке попытался вздернуть бровь, о чем немедля пожалел. Да и Шкипер настолько выразительно посмотрел на него, что датчанин как-то разом стушевался. — Конкретно сейчас — да. — Ты ведь не с пустыми руками пришел навещать лучшего врага, а? — после некоторого молчания с нескрываемой надеждой осведомился Ганс. — Это с какой такой радости я на тебя, идиота, еще и деньги свои тратить должен? — Шкипер свел брови к переносице и, скрестив руки на груди, откинулся на печально скрипнувшей спинке стула. Ганс вгляделся в лицо командира спецотряда и, приметив едва видно пляшущие на дне синих глаз смешинки, заканючил: — Ну Шки-и-ипси, ты ведь не дашь опередить тебя в моем убийстве какую-то никотиновую ломку? — А тебе можно? — усомнился тот. — С моим образом жизни, чтобы найти хоть что-то, что мне «не можно», тебе придется нанимать поисковую экспедицию в Атлантиду, — менторским тоном объявил датчанин. — И почему ты так уверен, что тебя от меня спасет именно ломка, а не рак легких? — еще немного поколебавшись, Шкипер достал из внутреннего кармана пиджака пачку вонючих сигарет, которые из всего его обширного круга общения предпочитал только один человек. — Я обязательно подумаю над этим в перерывах между чтением «Автобиографии Малкольма Икса», пока у меня тут задался отпуск, — буркнул датчанин и, при всем его неважном виде, буквально просиял. Наверное, будь его воля, он сейчас запихнул в рот всю пачку и уже там бы ее поджег, но он явно не без труда вытащил руку из-под одеяла и принял гостинец, заботливо очищенный от обертки. — А ведь тут курить нельзя. Как считаешь, мне поверят, скажи я, что мой гость малость переборщил со своим специфическим одеколоном? — Ганс хитро покосился на визитера. — Чего тебе еще надо? — настороженно уточнил Шкипер. — Наверное, было бы лучше покурить в окно… — Мне предстоит каким-то образом приблизить к тебе несущую стену? — съязвил военный. — Ну почему же? — и бровью не повел Ганс. — Ты мыслишь слишком масштабно. Достаточно будет приблизить к ней меня. — Ну так вставай и шлепай, за чем дело встало? До тапочек не дотянешься? — Понимаешь ли, — проникновенно завел датчанин, — у меня ведь не осведомлялись, какую именно часть тела я желаю видеть покалеченной и каким образом, потому ноги… — вздохнув, Ганс многозначительно замолчал. Шкипер некоторое время внимательно смотрел сквозь датчанина, прикидывая, куда в таком положении он мог бы запрятать нож, пистолет или что-то еще, но потом, наконец, решился: — Ладно, поднимайся, помогу дойти — обопрешься. — Нет, ты не понял: ноги не самая главная проблема. Стоять просто не могу, впрочем, да, ноги как не мои, — датчанин пожевал губу, отвел глаза, колупая пальцем пачку и, видимо, колеблясь. — Позвоночник-то вроде и не поврежден, но доктор высказывает большие сомнения о… — Сто-ой! — запоздало дошла до военного суть просьбы. — Нет, даже не думай! — Ну, Шки-ипси! — Во-первых, Шкипер. Во-вторых, ты что, серьезно рассчитываешь на то, что я стану таскать твою тушу, по твоей же вине доведенную до такого состояния, из-за того, что тебе приспичило окончательно добить свое здоровье? — Но сигареты же ты купил и даже принес, — резонно заметил Ганс. — Да не в этом дело. Нет, и точка! Больной помолчал, пытаясь состроить щенячьи глазки с подрагивающим подбородком, но командир спецотряда медленно и внушительно покачал перед его носом кулаком. Датчанину пришлось оставить попытки пробить бетонную стену ветерком от хлопающих ресниц, и он даже в какой-то мере посерьезнел. — Ты ведь знаешь, я не привык жаловаться на жизнь, но в моем теперешнем положении… Впрочем, я и сейчас это зря сделал — наивная глупость. — Не пытайся давить на жалость, — отрубил Шкипер. — Что ты, — тихо пробормотал Ганс, поглядев в потолок и на пару мгновений часто заморгав несколько покрасневшими глазами. — Как я могу… — Заканчивай. Во имя всего хорошего, что я в тебе еще вижу, заканчивай. Ты правда считаешь меня человеком, способным повестись на этот бездарный спектакль? Ганс не ответил, он прерывисто вдохнул, устало опуская веки. Рука, сжимающая пачку сигарет, постепенно расслабилась, и та соскользнула с одеяла на пол. Датчанин удивительным образом стал выглядеть еще хуже, чем был пару минут назад. Даже дыхание сделалось тише и реже. Или его лучшему врагу только так показалось? — Ганс, прекращай уже, не верю, — фыркнул Шкипер и наклонился, чтобы поднять пачку. Он собрался впихнуть сигареты обратно в руку, на его взгляд, не теряющего своей бесстыжести даже в таком состоянии врага и неаккуратно задел его кисть. Военному стало внезапно не по себе, когда извечно горячая кожа оказалась пугающе холодной. Он снова глянул на землисто-серое лицо. — Датчанин, ты идиот, никто еще не умирал непосредственно от того, что не покурил, когда приспичило. Выздоровеешь — хоть задохнись дымом этим, — уже куда менее грозно и уверенно в своем решении проговорил Шкипер. Никакой реакции. — Ты же знаешь, что я больше тебя ненавижу только попытки мною манипулировать. Присмотревшись, мужчина увидел заблестевшую на темных ресницах влагу. — Ох, ну в самом деле! — взвился он над стулом. — Имей ты хоть какую-то гордость! Твою мать, ладно, согласен, только прекрати этот позор! Ганс мгновенно распахнул глаза, и к лицу его будто бы разом прилили живые краски. — Что, сделаешь это для меня, честно? — едва слышно прошелестел он. — Не для тебя, а для хоть каких-нибудь останков твоей совести. И то, только потому, что собственными глазами видел то твое состояние, — донельзя раздраженно сообщил Шкипер и впихнул в руку охнувшего датчанина пачку сигарет. — Скидывай одеяло свое давай, пока я не передумал. — Я всю жизнь ждал этих слов, — кокетливо сверкнув очами, прошептал Ганс и эффектно отбросил одеяло, как та дама в рекламе духов. Вернее, так должно было случиться в его планах — на деле руку прострелила боль, и он сдавленно зашипел, прижимая плечо. — Завязывай паясничать, — почти просвистел командир, одергивая на заклятом приятеле больничную сорочку и отрывая его бренное тело от койки. — Одна только шуточка в твоем радужном духе — медсестры будут с пола по частям собирать, — предупредил он таким тоном, что Ганс не рискнул испытывать удачу на правдивость обещания. На улице уже смеркалось, а в палате горел яркий свет. Каких же усилий стоило датчанину воздержаться от замечания об их колоритном виде для прохожих. Открыв стеклопакет на проветривание, он выудил из пачки сигаретку, сунул ее в рот и поймал себя на машинальном желании похлопать по отсутствующим карманам. — Ну, быстрей уже, — нетерпеливо потребовал Шкипер, оглядываясь на дверь. Ганс обернулся и с непроницаемым лицом спросил: — Ты мне огнем своей ненависти прикурить дашь или на пламя моей любви рассчитываешь? Военный чертыхнулся, сокращенно описав этим свое отношение к ситуации. — Зажигалка у тебя есть? — уточнил Ганс, беря на заметку неизвестный ранее неологизм. — В кармане должна быть. — В заднем или переднем? — живо заинтересовался датчанин. — В пиджаке, — отчеканил Шкипер, руша этим все планы врага на его тело, вернее — более конкретную его часть. Датчанин сник, но ненадолго, укладывая мешающуюся пачку меж цветочных горшков. Одну руку он закинул на шею военного, невозмутимым молчанием отвечая на метнувшийся в него взгляд, а вторую сунул в недра черного пиджака, по-хозяйски шарясь внутри. Причем преимущественно не по карманам, а по груди, обтянутой рубашкой. — Карманы у меня с другой стороны. — Удерживающие датчанина руки как бы невзначай дрогнули, а потом без лишней нежности перехватили его. И, когда пальцы нащупали крупный синяк у колена, зажигалка моментально нашлась. Ганс курил, с таким неземным блаженством втягивая в легкие дым, что Шкиперу подумалось: а ведь с такого куряги, как его враг, сталось бы склеить ласты от нехватки никотина. В носу защекотало, но чих он удержал, отметив, впрочем, что от него датчанин смачно бы припечатался лбом в стекло. В затхлость палаты проникла вечерняя свежесть осени, перемешиваясь запахом палой листвы с вишневым духом сигаретного дыма. Кожа датчанина, на котором только и было, что больничная сорочка, то и дело покрывалась мурашками, а бок согревало тепло прижимающегося тела. Черт возьми, как хорошо! Нехотя Ганс отщелкнул окурок, поднеся руку к щели, и закрыл раму. Он аккуратно примостил голову на плече о чем-то призадумавшегося Шкипера, пытаясь удержать по-кошачьи довольную улыбку. Он даже понадеялся, что тот не заметит и ему удастся изобразить сморившую усталость, но военный некстати отмер. — Так, ну-ка нечего тут! — Шкипер повел плечами, разминая их и сгоняя прикорнувшую на левом голову. — Закончил? Ганс, всем своим видом изображая недовольство, кивнул. — Ну и слава твоей совести! Я-то боялся, что она легенда, нечто сродни пера Хрустального Сокола. Все еще ворча о чем-то, военный отправился к койке, но, когда он собрался водрузить на нее датчанина, того внезапно пробрал кашель. Слабый и как будто бы смущенный. Шкипера осенило, что это отличное прикрытие для того, чтобы подбросить что-нибудь, однако пальцы врага, ткнувшегося ему в плечо, ближе к шее, носом, вцепились в его пиджак, все время оставаясь на виду. Офицер внезапно смог перебороть поднявшее голову желание сбросить Ганса, как особо неценный груз, на простынь. Вместо этого он просто пробормотал без особой злобы пару добрых слов об инстинкте самосохранения того и умственных способностях. Едва приступ спал, Ганс тут же оказался на койке, а Шкипер, разгибаясь, получил поцелуй в щеку. — Ты!.. — рявкнул военный, замахиваясь и, в очередной раз, с усилием тормозя себя. — Ты ведь нагло пользуешься тем, что я не стану тебя бить в таком положении?! — Твоя соседка тебя так благодарит, а я чем хуже? Я тоже умею умильные мордочки строить, и глаза у меня красивее. — Датчанин тяжело опустился на подушку и посмотрел на беснующегося Шкипера из-под полуприкрытых век. — Идиот, — безнадежно резюмировал тот. — Зато благодарный. И прежде чем командующий офицер успел по достоинству ответить, кляня свое несоизмеримое с людьми, на которых оно тратится, благородство, дверь в палату приоткрылась. — Простите, сэр, но время посещения окончено, больному нужен покой, — сообщила миловидная девушка в больничном халате. — Как тяжело он отходит? — поколебавшись, спросил Шкипер у медсестры, пока они пересекали холл. — Тяжело? — удивилась та. — Ну, на самом деле, вам, конечно, стоит побеседовать с лечащим врачом, но ваш, кхм… друг просто поразительно скоро идет на поправку. Сразу видно: сильный организм, тренированный человек. Он уже, представляете, спокойно ходит! Ой, да что это я, конечно, вы уже знаете… — Анна! — позвали из регистратуры. — Извините, мне надо бежать, — встрепенулась медсестра и смущенно улыбнулась: — Он у вас очень милый и симпатичный, веселый еще… Вам так повезло! Девушка оставила военного остекленевшими глазами смотреть на горящую зеленым табличку «Выход». — Да будь ты проклят, чертов датчанин!!! Полный негодования вопль заставил стены почти опустевшего холла содрогнуться.