Тайный сын Европы

I remembered you wrong I remembered you strong I have severed all links, all attachments To study your gestures You shephеrd, you merchant You cold-hearted deserter Death is not a trivial matter Death is no trivial matter And jealousy appeared Among a crowd of well-wishers And carried these mournful lanterns All gossip, all slander My sweet black childhood A secret son of Europe In stern ordeals Our great refusal to fear Einmal vor unermesslichem stehen Einmal vor unaussprechlichem stehen Einmal vor unbestechlichem stehen Einmal vor unverdächtigem stehen Einmal vor unvergesslichem stehen Einmal vor unzerbrechlichem stehen Einmal vor unerbittlichem stehen Einmal vor unermesslichem stehen Einmal vor unaussprechlichem stehen I remembered you strong But i remembered you wrong Everything is forgiven Everything we’ve done My sweet black childhood A secret son of Europe In stern ordeals Our great refusal to fear Our great refusal to fear Our great refusal to fear Einmal ins innere! Я запомнил тебя неверно, Я запомнил тебя сильным. Я разорвал все связи, все привязанности, Чтобы изучить твои жесты. Ты пастух, ты купец, Ты жестокий дезертир. Смерть не тривиальный вопрос, Смерть не тривиальный вопрос, И появляется ревность; Среди толпы доброжелателей И понесли эти траурные фонари. Все сплетни, вся клевета. О, мое сладостное черное детство! Секретный сын Европы! В строгих испытаниях Мы отказали страху. Однажды перед неизмеримым встанем, Однажды перед невыразимым встанем, Однажды перед беспристрастным встанем, Однажды перед неподозреваемым встанем, Однажды перед незабываемым встанем, Однажды перед небьющимся встанем, Однажды перед непреклонным встанем, Однажды перед неизмеримым встанем, Однажды перед невыразимым встанем… Я запомнил тебя сильным, Я запомнил тебя неправильно. Всё прощено, Всё, что мы сделали. Моё сладостное чёрное детство! О, тайный сын Европы! В строгих испытаниях Мы отказали страху. Мы отказали страху. Мы отказали страху. Однажды во внутрь! -Нарываешься, аристократишка?! -Вовсе нет. -А походу, да! Я хмыкнул и опустил чашку на блюдце. Говорил же себе – не думать о тебе, не вспоминать тебя, даже фотографии и портрет убрал. Уже неделя прошла с твоей смерти, я выплакал все слёзы, хожу как тень, ничего и никого не хочу видеть, а тебя не могу выбросить из головы. Немудрено. Нельзя так просто взять и забыть того, кого любил больше своей жизни. Нужно еще кофе. Слёзы не могут падать в пустую чашку. -Генрих! -Да, милорд? -Свари мне кофе. -Как прикажете. Интересно, замечал ли ты когда-нибудь, как я стал относиться к тебе со дня твоего появления в моей жизни? Ты зацепил меня. Очень сильно зацепил. Нет сомнения, кто из нас был маленьким хищником во власти другого, но ты пробудил во мне охотничий азарт. Я захотел знать о тебе всё. Кто ты, с кем ты, где живёшь. Я погнался за тобой, сломя голову, хотя всё это время ты лениво шёл за мной. Я забыл о своих старых друзьях. Об обещаниях. Если раньше я звонкам радовался, теперь кидал трубку с сухим «Прости, некогда». Ты с ума меня свёл, что скрывать. Я хотел смотреть только на тебя. Ты был удавом, я был кроликом. Маленьким, глупым кроликом, который зачарованно смотрит в змеиные глаза и делает шаг навстречу своей погибели – прямиком головой в глотку, прямиком в безумие. Я бежал к тебе по малейшему звонку. Рвался, спотыкался, но бежал… …А теперь даже бежать некуда. Только обычное место наших встреч в каких-то задворках заливает холодный ливень. Сцена первая. Голубки. -Посмотри на меня, дурак, - забавлялся Гилберт в постели, крутя в пальцах шёлковую красную ленточку, - Может, ты девчонка? Зачем тебе это? -Отдай уже, - лениво махнул рукой в воздухе парень, - Это от занавесок. -Нет, погоди, - у любовника загорелись глаза, - Иди сюда. -Не пойду, - от вредности ответил Ди, но всё же подвинулся ближе. Гилберт увлечённо стал обвязывать ленту вокруг шеи юноши. Ди терпеливо сносил все его проделки. Наконец, на его шее повязали бант, а за оставшийся хвостик ленты потянули. -Вот и стал ты моей зверушкой, а это – твой поводок. -О, боже… Наши тела снова сплелись в объятьях. Сцена вторая. Семейные будни. -Красавица, украшения не нужны? Обернувшись, я увидел его развалившимся в кресле с ногами, положенными на стол. -Нет, и так красивый. Ноги убери. -Фу, зануда. Смотри, - мне показали пару запонок, ноги, естественно, остались в исходном положении. -Это мне? -Тебе. Я такого не ношу. Ну как я мог оставить его без поцелуя? Сцена третья, предпоследняя. Дождь мешает и слепит, я не успеваю вовремя отразить удар сбоку, лезвие вс же рвёт ткань и задевает руку. Приходится отскочить и обернуться, разворачиваясь корпусом к противнику. Ноги скользят по грязи. -Гил?! Форма порвана, дышит тяжело, а взгляд… Взгляд такой, будто он убил кого-то. В глазах жестокость, больше ничего. -С дороги. Я в растерянности опускаю оружие, но не отступаю: -Это моя территория. -Ты не расслышал? С дороги, аристократ. Я смотрю на него и сталкиваюсь с молчаливым гневом в его глазах. Он не будет колебаться, он уже всё для себя решил. И я не могу не повиноваться ему, отступив. Он исчезает так, словно мы и не были знакомы. На миг мне кажется, что глубокая рана на его левом предплечье обёрнута обрывком флага. Ты уходишь с места преступления или битвы?.. В последний раз я видел только закрытый гроб. Черты лица, такие любимые и такие дорогие приходилось додумывать. Я считал, всё кончено… Я ошибался. Комок пощекотал моё горло, и я отвернулся с прерывистым вздохом. Здесь нельзя плакать. Рядом со всеми твоими родственниками и друзьями, вообще нельзя показывать, что между нами что-то было. Глухая, давно забытая ревность снова набирает силу, я зажмуриваюсь, нещадно терзая свои губы. Как воск со свечи стекают с щеки мои слёзы. -Возьмите, - твой младший брат протягивает мне красный фонарик – палочный каркас обёрнут бумагой, а внутри бьётся огонёк свечки. -Зачем это, малыш? -Это погребальный фонарик, - на его ресничках всё же дрожат капельки влаги, - Чтобы он не заблудился. Ты не заблудишься. Как может заблудиться тот, который всегда был ведущим? Я беру фонарик за колечко, пальцы твоего братика на секунду соприкасаются с моими. -Пойдём, вместе положим цветы. -Я хочу знать, как он умер, - едва выдавливаю я из себя, склонившись к уху твоего второго побратима. -Несчастный случай, - сдержанно отвечают мне. -Настоящую причину. -Я думаю, ему помогли. Хотя из доказательств только его постоянные препирательства с недругами. -У него тяжёлый характер… Он был прекрасным товарищем. На меня смотрят так, будто стараются всмотреться в самую суть, а затем медленно кивают. Не утоните. Море скорби глубоко. А моё и вовсе не имеет дна. Прозрачные крылья трепещут, давая направление и скорость длинному зеленому тельцу – стрекоза садится на камыш, приметив комара. Но охоту ей портит неосторожный шаг Гилберта. Двенадцатилетний мальчишка проваливается в ямку, неосторожно ступив. -Дитрих, что ты там возишься? -Мой капитан! - звучит виноватый ответ мальчишки, - Мой корабль атакован спрутом! Они стоят в отдалении друг от друга в воде, штаны закатаны выше колена, в руках у обоих длинные прутья. Оба ведут свою эскадрилью вдоль берега, черная торфяная вода плещется, покачивая островки ряски. Дитрих отмахивается от мошкары, Гилберт уже не обращает на неё внимания – он крайне сосредоточен, ведь сейчас они обходят опасный риф. -А ну дай, разберусь с твоим кальмаром. Оба мальчика выгоняют палками кораблик из спутанной травы. Мальчик морщится сквозь сон, какой-то посторонний звук встревожил его. Или ему это приснилось?.. Щёлк! Дитрих откидывает одеяло и садится на кровати, непонимающе хлопая глазами. Он уже хочет лечь спать, как о стекло бьёт маленький камушек. Щёлк!.. Он хмурится и босиком подходит к окну. Внизу стоит Гилберт с самым заговорщическим видом. -Чего тебе? - разрывает ночную тишину недовольный шёпот разбуженного аристократа. Юный капитан недовольно и досадливо морщится и шипит в ответ: -Спускайся! У меня для тебя тайна! Дитрих колеблется. Он боится разбудить родителей или попасться сторожу, но любопытство всё же пересиливает. Этому немало помогает издевательское «Маменькин сынок хочет в постельку?» -Вовсе нет, - вздрагивает Дитрих, принимая окончательное решение, - Только подожди меня! -Давай быстрее, копуша! Дитрих торопится одеться. Непослушные пуговицы никак не желают протискиваться в петельки, а носки отказываются находиться. Дитрих спешит спуститься к другу, а тот тянет его за руку прочь, упорно не желая отвечать на вопросы. Скрипит дверь их маленького штаба на дереве, и Гилберт подводит друга к горящей свече под стеклянным колпаком. -Садись, - торжественно произносит он. Отсветы лампы играют в хрустальных шариках и осколках цветного стекла, разложенных вокруг свечки причудливым узором, - Мы принесем друг другу клятву. -Клятву? – восторженно произносит Дитрих, и его уже не смущают ни родители, ни опасность заболеть, гуляя без курточки при росе. -Да, - Гилберт берет друга за ладони и воздух насыщается ароматом тайны, - Перед Пиратским Кругом мы клянемся друг другу… Повторяй за мной. Дитрих послушно повторяет. -Клянемся друг другу никогда не бояться, несмотря на все испытания, которые нам предстоят и всегда оставаться верными друг другу! -Нужна кровь, - задумчиво произносит Гилберт. Дитрих пугается. -Капелька,- спешит его успокоить товарищ и осторожно режет перочинным ножиком палец, сначала себе, потом Дитриху. Капельки их крови смешиваются прямо над пламенем свечи, Дитрих чувствует, как тепло обжигает его пальцы. -Теперь мы навсегда вместе, - гордо заявляет Гилберт. Два их корабля стоят рядом при затухающей свече. Мальчики спят на полу, тесно прижавшись друг к другу, Дитрих расслабленно улыбается, а Гилберт сосредоточен даже во сне. Ему опять снится война. Лавандовая ванна успокоила меня, но, кажется, дело не в ней. Просто я настолько устал, что не могу больше плакать. Нет, время совсем не лечит. Оно только затягивает раны тонкой плёнкой, которая разрывается при малейшем повреждении. Я никак не могу понять, почему так глупо вышло. Ты мог погибнуть в бою. Но никак не свалиться с крыши во время дурацкой дуэли вслед за противником! Не мог же! …Или я только успокаиваю себя? Один из молодчиков лежит на земле, другой зажимает рану в груди, шпага выпадает из его рук. Секундант спешит к нему, а ты всплёскиваешь руками, оборачиваясь ко мне и горделиво улыбаешься. Я закатываю глаза и всё-таки награждаю тебя аплодисментами. Конечно, это приводит тебя в восторг, и ты кланяешься мне, подметая шляпой солому с арены. Хренов актёр. Хотя да, ты сильный противник. Очень сильный. Даже будучи ребёнком, ты на втором-третьем ударе выбивал мой деревянный меч. Это меня и покорило, наверное. -Это не повод хвастаться, - всё же рычу я, отворачиваясь. -А то тебя не заводит, когда я бьюсь за тебя? Он догоняет меня и рывком прижимает к себе, прижимаясь ко лбу губами, но эта нежность обманчива и фальшива, на самом деле в твоём голосе больше издёвки. -Это же закон природы, Ди, самцы бьются из-за самки… Он летит в крапиву, вскакивает и сбивает с ног меня. Взъерошенный комок катится по земле, затем мы хватаемся за оружие. Моя шпага вылетает из руки на десятом ударе. -Гилберт? Я сонный стою в дверях твоего кабинета, распахнувшийся халат едва ли прикрывает наготу. -Уже поздно, милый, давай спать. Низко склонённая голова его вздрагивает, он отмахивается от меня, зевнув: -Ди, отдыхай, я ещё… Нескоро. На стене моя тень вздрагивает и делает шаг вперёд. Ты сидишь над какими-то бумажками и чертишь, чертишь, чертишь… Как у тебя до сих пор в глазах не зарябило? Я подтягиваю к себе одну из карт с уже сделанными отметками, подношу её к глазам, близоруко прищуриваясь. Неохота идти за очками. Стрелочки да крестики. -Нужно построить два литейных завода, - устало произносишь ты, массируешь виски. Карандаш катится к краю, я успеваю его поймать, и кладу обратно, садясь на стол. -Так в чём проблема, Гил? -Их идеальное расположение вот здесь, - ты берёшь карандаш, указывая остро отточенным кончиком на название, которое я вижу как черную размытую ленту, затем вспоминаешь, что я без очков, и зачитываешь вслух, чему я весьма благодарен, - Шведт. И Пренцлау. Я тру переносицу, вспоминая. Шведт, Шведт… -Это же два деревеньки? -Ага. -Гил, там же люди… -Переселим, никаких проблем. -Может быть, но у них же хозяйство… -Дитрих, не ломай драму, боже мой! - в голосе едва скрытое раздражение, - Съедут, никуда не денутся! Мне территория под заводы нужна, там идеальное расположение. -Гил, они не уйдут, а если уйдут, то сначала побунтуют… В глаза и голосе сталь. -Пусть бунтуют, мне же… Проще. -Ты помешан на своей войне. Так мы поссорились в сотый раз. Я участвовал во всех твоих проделках, я был невольным твоим сообщником во всём – в ловле певчих птичек, краже яблок и слив – когда мы оба объелись ими и валялись дома с расстройством желудка, твоих мелких авантюрах с побегом из дома, первых попойках, твоих болезнях, когда я читал тебе книжки, а ты пихал меня, чтобы я не клевал носом, в пугании назойливой старухи, в твоих… наших первых войнах, в сумасшедших охотах… Мы были гадкими детьми, что скрывать. Но на твоих похоронах я видел сожаление даже на лице этой еще более дряхлой, чем тогда старухи. Она подошла к гробу, но положила не букет цветов, а два румяных яблока – тех самых, которые мы так часто у неё таскали. По морщинистой щеке побежала слеза, она шумно вздохнула и пошла прочь. Честно сказать, я полагал, что вижу скорбящего призрака. После похорон мне отдали кое-какие твои вещи. Тогда-то я и нашёл то, что теперь мне не давало покоя. Чек на билет за город, выданный как раз накануне твоих похорон, и вложенный в конверт со старой выцветшей фотографией, где мы в обнимку, а на заднем плане – домик на дереве. Но ведь ты никуда не собирался уезжать… Или всё же..? В ночь, едва одевшись, я выбегаю на улицу, гонимый слабой призрачной надеждой. Возможно, я сошел с ума и до сих пор не могу поверить в твою смерть. Что ж, я не удивлюсь, если там будет холодно и пусто. Лошадь шарахается в сторону с испуганным ржанием – ещё бы, врываются в стойло посереди ночи. Спустя десять минут я мчусь вон из поместья по пыльной дороге. Ты не умер. Когда-нибудь мы предстанем перед всевышним. Оба. Но не сегодня. Я знаю, что где-то в зарослях на старой ели в маленьком домике зажёгся свет. Ты хитрый, Гилберт. Поиграем в прятки, малыш Ди?.. Поиграем. Раз-два-три-четыре-пять… В маленьком домике действительно горела тусклая керосиновая лампа. Мотыльки вились вокруг неё и обжигали крылья. Беглый воин и пират, настроивший половину мира против себя, вытянул ноги, смотря на огонь и заботливо поглаживая палубу старого игрушечного кораблика. «Ты совсем не дурак, малыш. Я оставил тебе след. Ты знаешь, где меня искать».