Спасение в безумии

Я не долго думала, куда податься. Моё собственное маленькое убежище – та самая заброшенная хижина, куда меня притащила Астрид. Трупы пленников давно были закопаны, кровь и прочая дрянь, не поддающиеся узнаванию, вытерты, а в углу заготовлены медвежьи шкуры и припасы. В отличие от города, где даже ночью слышался гул голосов засидевшихся в таверне пьянчужек, здесь всегда была тишина. Я сняла оружие, разделась догола, достала из комода припрятанные льняные отрезы, и вышла за дверь. Вода в озерцах была ледяная, но терпеть можно, к тому же норды не так сильно чувствуют холод. Старательно и быстро я вымылась, несколько раз окунулась с головой, смывая с волос капли крови императора. Натянув сапоги, докрасна растерлась тканью, и заскочила в дом. Порывшись в том же комоде, я вытащила на свет простое красное одеяние. Под кроватью лежали несколько бутылок верескового меда и лечебные зелья, так что можно не бояться заболеть. Нужно было немного подумать. Самое главное сейчас – возродить Братство. Нам придётся постараться и найти новых братьев и сестер. Пять догматов не должны попираться, отныне всё будет так, как и должно быть. Я вспомнила про Высокий Хротгар и стало тоскливо. Я вовсе не желала встречаться с таинственными Седобородыми, потому что заранее предугадывала, что ничего хорошего они мне не скажут. Безусловно, от Криков была большая польза, но будучи Драконорожденной, я понимала и усваивала слова силы без чьей–либо помощи, так что они не могли научить меня чему–то невероятному. Новым крикам? Нужны ли они мне, и тех, что уже узнала, более чем хватает. А вот проблем и забот в мою жизнь старики добавят, это чувствовалось. Если уж я о чем–то задумываюсь, то полностью погружаюсь в себя, и нет ничего удивительного в том, что я профукала появление Цицерона. – Цицерон вернулся, да! Это Цицерон должен быть Слышащим, нет, не ты! Зря, зря оставила Цицерону жизнь, сейчас я убью тебя! Мой меч валялся в углу, сама я сидела на медвежьей шкуре перед очагом, и в руках, кроме бутылки мёда и ломтя хлеба, ничего не было. Неприятность. Несколько секунд я в ожидании смотрела на ухмылявшегося шута, как вдруг он всплеснул руками и залился хохотом: – Шутка, шутка! Ах, видела бы ты своё лицо, Слышащая! Ха–ха–ха! Я мысленно плюнула от досады и отвернулась. Шутник, как же. Жив, здоров, ещё и притащился за мной… – Цицерон, – я вновь повернулась к нему, – как ты меня нашел? Он заплясал и снова засмеялся: – Цицерон ушел из Убежища, когда пришел аликрец и дитя–вампир. Я ждал Слышащую, да. А потом пошел следом. Цицерон следил, вынюхивал, смотре-е-ел! Смотрел? Уж не на то ли, как я синяя от холода с визгом скакала в ледяной воде? – Ладно. Наверное, всё же стоит сначала предупредить Назира и Бабетту, а то они ненароком прибьют тебя. Завтра пойдем в Убежище вместе. – Я рад, ах, как рад! Шлюха Астрид мертва, замечательно! Мать Ночи будет довольна. – Сядь куда–нибудь и помолчи! – напоминание об Астрид вызвало жгучую обиду на эту дуру. Цицерон смиренно уселся на стульчик и сложил руки на коленях. Я молча открыла вторую бутылку, продолжая разглядывать огонь в очаге. Скоро ли у меня ещё появится такая возможность, просто сидеть и чувствовать, как теплый сладкий мёд течет по горлу, согревая и успокаивая? Впереди так много работы, но это будет приятная работа. Мы живы, а значит, Братство снова возродится. – Цицерон голодный, – пожаловался шут, да таким жалостливым голосом, что любой на моем месте почувствовал бы себя распоследней сволочью. – Садись, – я похлопала по шкуре рядом с собой, левой рукой подтягивая к себе котомку. – Цицерон хочет морковку. Или сладкий рулет. Как ни странно, у меня нашлось и то, и другое. Я протянула ему бутылку меда, и он без колебаний её принял. *** Через несколько часов у меня стали слипаться глаза, к тому же, на полу становилось холодно. Цицерон сидел рядом и напевал свои дурные песенки, которые неизменно вызывали у меня улыбку. Я бросила ему одну из двух оставшихся медвежьих шкур, а вторую оставила для себя. – Я спать. Кровать давно была поставлена в самое выгодное положение – так, чтоб ноги оказались возле боковой стены очага. Накрывшись шкурой, я попыталась заснуть, промучилась полчаса в попытках согреться, и со злостью встала. Обычно я накрывалась всеми тремя шкурами, но сейчас на двух спал Цицерон, закутавшись так, что торчал только кончик шутовского колпака. Не отнимать же их, в самом деле? Если только… О, нет. Сангвин бы сейчас был доволен и с предвкушением потирал руки. – Цицерон, – позвала я тихо, то ли надеясь, что он не услышит, то ли боясь того, что хочу сделать. Цицерон мерз еще сильнее меня и тут же откликнулся: – Слышащая? Холодно… Я вздохнула. В конце концов, что такого ужасного я собираюсь сделать? – Мне тоже холодно, Цицерон. Забирайся сюда. Хранитель удивленно раскрыл свои и без того огромные карие глаза: – А где же будешь спать ты, о милосердная Слышащая? Я потерла руками лицо. Да кого я обманываю? – Я тоже буду спать здесь, Цицерон. Шкуры только возьми. Вопреки моим мыслям, он с готовностью вскочил и лег рядом. Я посторонилась поближе к стене, освобождая место, и натянула на себя свою часть шкур. Сон как рукой сняло. Как это я умудрилась, а? Безумный ассасин Тёмного Братства, Хранитель Матери Ночи. Таким, каким Цицерон был в своих первых дневниках, он никогда не станет. Я это понимаю. Так зачем?.. На что я надеюсь? – Как твоя рана, Цицерон? Шут высунул нос из–под шкур и посмотрел на меня. В полутьме его блестящие глаза казались невероятно хитрыми. – Цицерон может показать. Я сглотнула. Это всего лишь моё желание убедиться, что раны заживают. И Цицерон всего лишь предлагает посмотреть, ведь я лечила его, не так ли? – М-м… Давай, я посмотрю. Может, стоит еще раз намазать их мазью. Цицерон откинул шкуру и начал расстегивать свою шутовскую куртку. Я немигающим взглядом следила за его пальцами, не в силах отвернуться. Раны затянулись и покрылись корочкой, ничего не воспалилось, и постепенно заживало. – Жить будешь. Накройся, холодно ведь, – пробурчала я, с трудом отводя взгляд и злясь на себя. Цицерон послушно укрылся, даже не подумав застегнуть куртку обратно. – Милосердная Слышащая, помогла бедному Цицерону. Я уставилась на потолок, чтобы лишний раз не видеть его лица. – Разве ты не ненавидел меня за то, что это я Слышащая, а не ты? Шут помолчал и подумал. – Цицерон иногда хотел взять тонкую шейку Слышащей и сжать её в своих пальцах. Или вырезать её синие глазки. Да, я сам хотел быть Слышащим, но разве могу я противиться воле нашей Матери? Цицерон думал, много думал. Не было такого, чтобы Хранитель был Слышащим. Цицерон смирился. – Ты помнишь себя до того как... Мать дала тебе хохот? На этот раз шут молчал долго, и я уже не надеялась на ответ. – Цицерон ничего не забывает. – А старый Цицерон? Он действительно мёртв? Улыбка до ушей, улыбка хищника, улыбка настоящего убийцы Тёмного Братства: – Цицерон вечен, Слышащая. Я отвернулась и поковыряла ногтем деревянную стенку, уже пожалев, что спросила его. Зачем Мать Ночи сделала такой подарок, и хотел ли этого сам Цицерон? А может, это просто красивая сказочка, на самом деле он просто свихнулся от одиночества или даже ещё раньше, после своего последнего контракта? – Знаешь, твои дневники я забрала себе. Отдам их, когда придем в Убежище. – Слышащая очень добра. – Цицерон, вообще–то у меня есть имя. Дивара. Ну, или Дира. – Цицерон знает. Дир-р-р-ра. Я со стоном уткнулась в подушку. Шут умел так пользоваться своим голосом, что можно было позавидовать. Обычно высокий и торопливый голос сейчас прозвучал низко и вибрирующе, будто издеваясь надо мной. – Слышащей плохо? Она больна? – Да, Цицерон. Я очень больна. Очень. Скоро он заснул, во сне придвинувшись вплотную и уткнувшись носом в моё плечо, а я всю ночь рассматривала потолок и слушала дыхание Хранителя. Такое времяпрепровождение становилось привычкой.