Химера

" ... - Ненавижу кладбища. Не вижу смысла так не рационально тратить столько плодородной земли, - Джирая фыркал, вглядываясь в потускневшие от времени каменные плиты. - Ну а как же тогда почтить память ушедших? - удивлялся Ирука, продолжая кропотливо высаживать цветы вдоль дорожки. - Если в сердце ничего нет, никакая могила не заменит памяти, - Цунаде улыбнулась, перехватывая корзинку с ростками, - Ирука, ты ведь любишь море. Неужели предпочтешь после смерти гнить в земле, нежели пеплом рассеяться на его бескрайних водах? ..." Море. Бесконечная гладь, раскатисто поющая вечную песнь жизни. Все, что связано с ее свободой, вызывало восторг, но это было когда-то давно. Когда они оба еще были живы. Сейчас даже самый легкий бриз оседал горечью на губах, навевая лишь обрывки воспоминаний: тела Цунаде и Джираи не были преданы земле. Согласно последнему завету, их кремировали, ну а прах... Ирука правда любил море. Любил его свободу. Расставание всегда болезненно, но если ты хранишь память о павших, ничто не сможет стереть их образы, они вечно останутся с тобой. И Ируке, глядящему на то, как танцуют волны, казалось, что Цунаде и Джирая все еще здесь, жарко сплетаются в обьятиях, омываемые морской пеной и лукаво подмигивая парнишке отражением звезд. Тогда Ирука лишь сильнее прижимался к своему мужчине, а тот обнимал его руками в попытке оградить от внешнего мира. Чувство потери было знакомо Химере, но вот эмоции, связанные с этим чувством, он испытывал впервые. Вероятно поэтому успокоился малыш - настолько сильно было раскаяние Хатаке, что не рожденное дитя наконец восприняло его не как угрозу, но как защитника. Это отразилось на Ируке наилучшим образом: исчезли запавшие тени под глазами, парнишка довольно быстро восстановил массу тела, не говоря уже о прошедшей тошноте и прекратившихся головокружениях. Вот только морально Умино был весьма подавлен - и Какаши не мог ничем помочь своему Хозяину, не в его силах было обратить время вспять или заставить его бежать быстрее. Поэтому он гладил кареглазого по голове, целуя в висок, и тот засыпал на его руках, забываясь беспокойными снами. В такие моменты Какаши был предоставлен сам себе. Баюкая омегу, он уходил глубоко, в самый корень разума, пытаясь найти ответы на множества вопросов, что не переставая изматывали его. Почему Орочимару продолжает ходить по земле, тогда как Цудане и Джираи больше нет? Верным ли было решение оставить Змея вживых, в то время как за его жажду власти пали столь славные люди? Но Химера, до этого убивавший без раздумий, не смог нанести решающий удар. Перед глазами стоял кареглазый парнишка, умоляюще протягивающий к нему руки. И это останавливало всю его ярость, подчиняло, несмотря на острое желание рвать и метать. Орочимару перевелся через пару дней, покинув Коноху. Оставалось надеяться, что далеко и надолго. Забуза сражался подобно зверю, но его основной задачей была смерть. Собственная смерть от когтей и клыком Химеры, ведь ничто иное и не способно убить демона. В каждом его движении скользило желание уйти в забвение - так сражаются обреченные, те, кому больше нечего терять. В какой-то момент исход был предрешен, когда Ирука велел Химере остановиться. Не истерическим криком, не воплем страха: это был четкий и методический приказ. И Забуза молил о смерти, цепляясь руками за одежду парнишки, а тот смотрел на него с улыбкой, неестественно-фальшивой, как будто приказ отдавал не Умино, но кто-то иной. Момочи прекрасно знал, кто именно. - Почему? Забери меня к себе, Хаку! Почему ты оставил меня?! - демон извивался, словно червь, вымаливая снисхождение. Мерзкое зрелище, но Какаши не смог рассмеяться. Ему было тошно - ведь его омега продолжал смотреть на корчащегося на полу противника, не отвечая и лишь иногда растягивая губы в приторной полуулыбке. - Живи, - коротко отрезал он, вырвав рукав из захвата и отворачиваясь. Забуза замер, а затем протяжно застонал, принимая кару: его милый, светлый, мертвый ангел был жесток. Отныне демону предстояло идти по дороге жизни в одиночестве, неся на себе крест собственных ошибок. Пока Какаши поднимал на руки потерявшего сознание Ируку, укладывал его на диван и вызывал скорую с полицией, Забуза не шелохнулся. А затем просто исчез, не оставляя следов - Химера мог поклясться, что вместо слез по щекам демона стекали ручейки крови. Но такова была его плата, таково было решение его возлюбленного. И он подчинился. Через несколько часов все закончилось: для Химеры не составило труда навести иллюзию и уладить щекотливые моменты последних событий. Чета альф погибла в результате взрыва газового баллона, Ирука Умино получил отравление и был доставлен в больницу, где ему оказали помощь. Куда ценнее для парнишки было то, что его Химера был рядом. Это было лучше любых лекарств. *** Не сразу, но тяжесть утраты начала уходить, освобождая место для новых воспоминаний. Когда минула зима, на лице кареглазого парня снова сияла улыбка - искренняя и чистая, настоящий родник, способный напоить страждущего. А может, это еще и потому, что Ирука все же ушел в ту область, где ему давали все меньше времени думать о прошлом - несмотря на довольно внушительный срок и выпирающий живот, Умино стал вести лекции в университете при Центре. Студенты оказались куда благодарнее безмолвных плит и просто души не чаяли в молодом омеге (как-то Какаши, заехавший пораньше забрать своего любимого с работы, ревниво заметил о чрезмерном внимании студентов), ходили за ним стайками, проводя длинные перемены в его обществе. Кроме того, у Ируки был явный талант к перевоспитанию так называемых "трудных" подростков: если другим учителям те дерзили, то стоило посетить пару уроков истории, как ребята менялись на глазах. Это слегка нервировало Хатаке, правда, когда он лично познакомился с Наруто (любимчик же!), то вопросы отпали сами собой - невозможно было не обратить внимание на этот блондинистый ураган, заряжающий позитивом. В мальчишке словно слились черты Цунаде и Джираи, если бы у мертвой пары и был ребенок, наверняка он был бы похож на Наруто. Разведав обстановку и прознав, что блондин еще и сирота, Какаши и Ирука окончательно взяли его под свою опеку. И хотя жить Наруто так и остался в студенческой общаге (корпус номер семь, отделение омег), заходить в гости он стал чаще, скрашивая дни, когда Хатаке задерживался на работе и помогая беременному по хозяйству. Надо заметить, что Химера стал весьма востребован, особенно когда дело касалось трудно переводимых диалектов - уж в таких делах ему не было равных. И что казалось самому мужчине странным: раньше он делал все сквозь зубы, по приказу хозяев, но только не в этот раз. Похоже, ему и правда нравилась его работа, к тому же, она была его собственным выбором. Странности на этом не заканчивались - впервые за долгие годы существования в мире людей Какаши не только был свободен, но еще и мог пользоваться всеми преимуществами подобного состояния. Например, купить ветку орхидей и принести их своему любимому - хотя когда-то мужчина посчитал бы подобное бесполезной тратой ресурсов и ненужным проявлением чувств. Заботиться о ком-то оказалось не унижением, а делом весьма приятным. К седьмому месяцу беременности эта "приятность" начинала зашкаливать. Как выяснилось, цветы и плюшевые мишки, рассаженные на кровати, были только началом. Химера ворковал вокруг омеги, как кот возле миски со сметаной, при этом не растеряв небрежно-независимого выражения лица. К этому времени он окончательно перестал касаться мужа больше, чем он сам позволял - если омега и не против был некоторых шалостей, то маленькая жизнь внутри него начинала противиться,заявляя свои права на "маму". Химера ворчал, но держался. Его несомненно тешила мысль, что ждать оставалось не более трех месяцев. *** Изначально Хатаке показалось... что ему просто показалось. Ирука ушел в декрет и большую часть времени просиживал дома, что и говорить - ходить много он не мог, уставали ноги, а спина ныла, как не родная. К тому же, в супруге Какаши был уверен, как в самом себе и не о каких выкрутасах и речи не вел. Но объяснить, откуда возникла эта странная, липкая, невыносимо знакомая тревога, тоже не мог. К концу восьмого месяца он был твердо уверен, что у них дома кто-то бывает, и это явно не студенты. На вопросы мужа Умино удивленно приподнимал брови - что взбрело в голову Химеры, он не понимал. Впрочем, обвинять его никто и не собирался - да появись в доме чужой запах, Хатаке бы живо вычислил незнакомца. Но запахов не было вообще. Равно как и отпечатков пальцев (ведь проверял!). Химера уже стал подумывать, что окончательно сходит с ума, но небольшое проишествие натолкнуло его на некоторые выводы. Голос Ируки был не совсем внятен. Такое часто бывает, особенно если разговариваешь во сне - а говорил парень именно, не раскрывая глаз и не реагируя на окружающий мир. Какаши пододвинулся ближе, вслушиваясь в шепот в попытке разобраться в происходящем. - Мне так жаль... - Ирука выдохнул. Какаши не мог слышать его собеседника, но предположил, что парнишке сниться Цунаде или Джирая, по крайней мере такой вариант был наиболее подходящим. - Зачем? Мне это будет в радость, в радость... И с улыбкой на губах любимый переворачивался, на сколько позволял живот. Какаши недоумевал, спрашивал наутро, что снилось милому, но тот лишь головой качал - снов он не помнил, но они точно были хорошими, уж больно радужное настроение было у муженька. Муженька, правда, только пока на словах - свадьбу товарищи не играли, даже не расписывались. В свете последних событий все было некогда, а после решили дождаться появления на свет ребенка и уж потом сочетаться брачными узами. До тех пор Какаши явно намеревался не отходить от своего мужчины дальше, чем на расстояние работы, отклоняя все командировки. Как выяснилось в последствии - не зря. К концу девятого месяца Забуза вернулся в Коноху. (продолжение следует)