Капли морской воды

Мы сделали эту книгу, чтобы никогда не вспоминать. Не открывать потёртые страницы. Не думать об арене, обо всём, что произошло. Но разве это возможно? Я часто вижу, как Хеймитч дышит перегаром на изображения своих погибших трибутов и плачет, роняя скупые слёзы, солёные, как морская вода, оставшаяся навеки солью на коже Финника. Я тоже не могу сдержаться. Украдкой, пока никто не видит, сажусь над книгой и перелистываю страницы, вглядываясь в полузабытые очертания трибутов. Лиса, Катон, Мирта… Они потерялись. Они ушли от меня навсегда, они на небе теперь. Плачу. Силы нет сдержать эти слёзы. Они запечатывают страницы, будто капли морской воды, которой Энни и Финник смочили друг другу губы на свадьбе. Их сын просто очарователен. Маленький, пухлогубый, смешной. Даже я, когда смотрю на него, думаю, что было бы здорово когда-нибудь тоже нянчить малыша. Тут же боюсь, что из меня выйдет никудышная мамаша. Почему Питу легче, чем нам с Хеймитчем? Наверное, потому, что он не привык горевать. Не привык быть сильным. И это ему на руку. Мы – сильные и привыкшие ко всему обитатели Шлака. Но ведь сильные тоже когда-то ломаются. Хеймитч – давно. Ещё после самых своих Игр. Сейчас, правда, даже реже стал прикладываться к бутылке. Наверное, потому, что мы с Питом выжили. А я недавно сломалась. Когда умерла Прим. Мне казалось и кажется до сих пор, что мир уже никогда не станет прежним. Быть может, как раз потому, что изменилась я. Стала пьянствовать с Хеймитчем. Стыдно даже как-то перед Питом. Вот он – молодцом, рисует картины, сажает розы. А я – размазня. Просто нет сил держаться на плаву. Гораздо проще – потеряв уверенность в себе и своих действиях, пойти ко дну. Прим бы не одобрила. И Рута тоже. И Финник. Да никто бы не одобрил. Никогда. Но они-то умерли, им нет дела до того, как меня выворачивает от вины. Как не могу ничего с собой поделать. Да, у меня совершенно верный диагноз – психически неуравновешенная. Окончательно не свихнуться мне помогает пение. Я пою в лесу, дома, когда моюсь – везде. Даже когда напьюсь – пою. С Хеймитчем дуэтом. Хорошо, что у нас нет соседей, кроме Пита, - они бы сбежали от такой жизни. А мальчик, подаривший мне хлеб, с упрёком выглядывает из окна, зная, что завтра утром ему придётся готовить для «этих пьяниц», как он нас называет, мыть пол в доме Хеймитча и заниматься всякой такой работой. Мы редко улыбаемся. Все, втроём. Просто нет сил на эти простые признаки жизни – улыбки. Оставьте их тем, кто никогда не терял. Вот, Гейлу, например. Он месяц назад женился. На Энорабии, представьте себе. Ни за что в их дом не сунусь. Хотя меня и не пригласят. Жалко всё-таки. Иногда мне хочется, чтобы вместо Пита рядом был Гейл. Хотя, кого обманывать? Он бы точно не стал готовить завтрак и вести себя, как пай-мальчик. Но, быть может, он бы смог вывести меня из этой затянувшейся депрессии? Но однажды днём всё меняется. Мы клянёмся жить долго и счастливо, поддавшись какому-то порыву единения. Теперь мы будем жить радостно и весело. Ради Финника, ради Прим, ради Руты. Ради Цинны, в конце концов. Неожиданно, но помогает. Хеймитч пьёт меньше, я вообще бросаю это дело. Улыбаемся все втроём, как ненормальные. Хотя, мы ненормальные и есть. Странная семья, состоящая из здоровенного мужика, засыпающего с ножом, странной девушки, поющей днём и во сне, и милого парня, готовящего печенюшки этим двум обалдуям. Я начинаю ходить на охоту каждый день, причём с одержимостью настоящего маньяка. Пит уже не знает, куда девать мясо и шкурки – я столько ловлю, что хоть новый Котёл в соседнем доме создавай. Хеймитч… Не поверите. Нет, всё равно, в самом деле, не поверите. Хеймитч начал разводить гусей. Сказал, что они такие же горластые и одинокие. В порыве нежности даже наливает им своего пойла в поилку. И пьют ведь! Потом пьянеют, ходят по двору, натыкаясь на всё подряд, и орут дурными голосами. Неужели мы с Хеймитчем пели так же громко? Даже Лютик прижимает уши к голове и удирает от пьяниц. Ещё бы! Один раз особо способный гусь (прозванный мною Хеймитчем-младшим, кстати) чуть не вырвал котяре пушистый длинный хвост. Ах, да. Самое главное и сногсшибающее известие – я начала любить Лютика. Обнимаю его часами, тискаю, глажу. Это помогает мне забыться. Не стоит, правда, засыпать – мне обязательно снится, что я глажу очередного переродка. Лютик потом дня два удирает от меня. А клочья вырванной с корнем шерсти отрастают несколько месяцев. В общем, мы живём. Не очень-то легко это даётся, но прогресс определённо есть. Я живу, и даже знаю ради кого. Ради сына Финника, который день ото дня всё больше напоминает отца. Ради Лютика, бросить которого теперь, после стольких клочьев вырванной шерсти и всё равно неизменного доверия, было бы просто нечестно. Ради гусей Хеймитча (должен же их кто-то кормить). Ради самого Хеймитча, ведь, как он признался однажды в пьяном угаре (потом долго отнекивался, когда протрезвел), я ему уже почти как дочь. Ради Пита, в чьих голубых глазах я вижу обещание спокойствия и отражение безоблачного неба над нашими головами. Ради себя. Ради того непонятного горького удовольствия, которое я испытываю, капая морской водой из специально набранной бутылочки себе на губы. Удовольствия не забывать.