«Сопадение»

      Джеральду казалось, что он должен быть счастлив. Ведь его жизнь пришла в норму. Во всех смыслах. Надоедливый старший брат укатил в колледж, младшая сестра перестала быть такой вредной, и даже отец, кажется, позабыл о своем маниакальном подсчете киловатт. Он — звезда футбольной команды, кумир девчонок, свой доску парень — и все в одном флаконе, перевязанном яркой ленточкой и усыпанном конфетти.        Джеральд должен был быть счастлив: за спиной сладкие воспоминания, впереди блестящее будущее, а настоящее не может не опьянять своей легкостью. Однако он несчастлив. И все стало еще горше, когда Джеральд понял почему.       Ее имя — песня, весь ее облик соткан из нежности, улыбчивости и доброты, каждое ее слово хочется запечатлеть на глиняных дощечках, запечатлеть в мыслях, запечатлеть в сердце. Джеральд не знал, где мог набраться таких метафор, ведь они были родом из тех книг, которые любила она, которыми заставляла полки своего уютного обиталища. Джеральд не знал, когда чувства к ней, его названной сестре хлынули через край, окрашиваясь во что-то совсем иное, страстное и неправильное.        Она всегда была его Нольди, его ангелом, его совестью, его искоркой здравого смысла. Но однажды он заметил, что она улыбается ему чуть менее приветливо, чем другим парням. А ведь они, мать их, друзья, лучшие друзья на протяжении уже многих лет. Как Джеральд мог упустить момент, когда его юная подруга перестала быть просто бойкой, лохматой девчонкой в синей кепочке, и к ней стали проявлять интерес всякие мерзавцы?        Джеральд стал раздражительным и грубым, даже с ней, ведь все это было чертовски неправильно. Все от начала до конца. Но она не злилась, только смотрела в ответ так, как не умел больше никто. В этом взоре было больше смысла, чем можно было впихнуть в шекспировскую трагедию. От того, наверное, вокруг Джеральда все искрилось, гнев сходил, оставляя только стыд и неловкость. Они, конечно, мирились, потом устраивали посиделки на крыше пансиона, пили содовую и глядели на закат.        Джеральд не мог сказать ей, что с недавних пор ее близость к нему стала невыносимой, а Нольди не могла сказать, что сегодня ее впервые пригласили на свидание.        Джеральду он никогда не нравился. Самодовольный, наглый оборванец. Несомненно, он был плохим парнем — плохим парнем в плохом смысле. Даже в его ухмылке было что инфернальное и дурное. Что могло быть общего у его девочки с этим Сидом Гифальди? Разве он заступался за нее с детского сада? Разве он учил ее кататься на роликах? Он заклеивал пластырем ее разбитые тощие коленки? У него на руках она ревела из-за своих «женских недостатков»? Какое у него было право так властно обнимать Нольди за талию, водить в кино и целовать украдкой. О «чем-то большем» Джеральд просто запрещал себе думать — в этом штате за убийство давали хороший срок.        Он честно пытался отвлечься, загоняя себя дополнительными нагрузками, пытался встречаться с другими девчонками, всерьез взялся за учебу. Но все напрасно. Она отдалилась от него, как он того желал. Это не принесло ни капли облегчения, только горечь от намеренной утраты.        Джеральд следил за ней издалека. Нольди изменилась, он снова ни черта не заметил, а ведь это он ее изменил. Ей совсем не к лицу эта отвратительная алая помада, кожаные вещи, тяжелые ботинки. Ей не к лицу громко смеяться, сидеть у Сида на коленях и что-то шептать ему на ухо, блаженно щуря глаза. Джеральд был уверен, он тянет ее вниз, заставляет падать, лететь навстречу гулкой темной бездне. Но она ведь все равно его девочка, его маленькая вещь в себе, персональный генератор безумия, катализатор всех его неприятностей. Джеральд не мог уберечь Нольди от падения. Пусть так. Ему оставалось только прыгнуть вслед, падать вместе с ней.