Наш Теодор

Soldats du roi je vous exhorte À franchir cette porte En votre âme et conscience Au nom de la décence Je vous donne le droit D'enfreindre le droit D'asile ! (Claude Frollo, Musicale Notre-Dame de Paris.)*

- Беги! Да беги же, дьявол тебя забери! Видя, что Есенин в ближайшее время свалится от усталости – парень явно не был привычен к тому, чтобы уносить ноги от кого-то – Жуков поднял юного менестреля на руки. Бежать оставалось недолго, уже буквально в полусотне метров виднелась зарешеченная арка, за которой был спуск в тоннели городской канализации – последнее убежище тех, кто считался врагами Небесного Храма. Таких было много. Люди разбивались на группы, занимая тоннели, тупики и перекрестки, пытаясь превратить холодное сырое подземелье во что-то более или менее пригодное для жилья. Скрыться им удалось лишь благодаря Гамлету, устроившему на Малой площади настоящее море огня – подающий большие надежды молодой маг не пожалел себя, чтобы дать друзьям уйти от погони. Максим оставлять его не собирался, он погиб там же, вместе с несколькими отрядами городской стражи. Попетляв по извилистым тоннелям, Жуков и Есенин, наконец, вышли к перекрестку, где обычно собиралась вся их «банда» - как с усмешкой говорил Робеспьер. Пятнадцать человек – теперь тринадцать, может и меньше. Сейчас около хлипкого дощатого мостика сидели двое – Штирлиц и Достоевский, плакавший на плече своего друга. Отыскав несколько подгнивших в сырости канализаций деревяшек, они развели костер, который давал больше дыма, чем огня – но погреться у него, все же, было можно. - Ну, хоть еще кто-то выбрался, - Жуков буквально свалился на пол рядом с ними. Есь примостился рядом, прижавшись к нему – так было надежнее. – Из ваших все живы? - Я видел Габена и Гексли около Стрелы магов. Эту башню, похоже, сравняют с землёй. Только бы они не… Мы же этого не переживем, - он закрыл глаза, привалившись к стене. - Вот же… Что у него с головой?! Он же ад устроил в городе! Самый настоящий! – голос Жукова эхом отдавался в высоких каменных сводах тоннеля, делаясь громче – и напугав Достоевского, конечно же. Тот пугливо сжался, будто стараясь спрятаться от разошедшегося не в меру друга. - Маги-то понятно, Драйзер их всегда терпеть не мог, - Штирлиц успокаивающе потрепал Доста по чуть вьющимся светлым волосам. – Но вот чем ему не угодили чужаки с запада? - Другая вера, другой язык, другая жизнь, - устало и обреченно произнес Есенин. – Жалко только, что других подставляем… - Не говори ерунды! – возмутился Жуков. - О, всем привет, - раздался из темноты тоннеля голос Гюго – привычного неиссякаемого задора в нем не было. Кутила и гуляка молча прошел к костру и просто лег на пол, повернувшись лицом к стене. - Эй, все хорошо? – спросил у него Жуков. – Ясно. Не тринадцать, а десять, - произнес он, не получив ответа. - На Храмовой площади просто ад творится. Костры, плахи, виселицы… А что на улицах – да такого с последней войны не было! Тюрьмы переполнены, людей просто убивают. Чёртов фанатик! – давясь слезами злобы и отчаяния, сквозь зубы прошипел Гюго. - Неужели мы одни выбрались? – Есенин вглядывался в темноту, ожидая, что появится хоть кто-нибудь еще. Габен и Гексли все же появились – где-то через полчаса. Рыжий весельчак, подрабатывающий вместе с Есениным на площади, пытался шутить и сейчас, хоть как-то разбавляя угнетающую и тягостную атмосферу. Кончилось все тем, что он расплакался – Первый Маг сгрёб его в охапку и забормотал на ухо что-то утешающее. - Еще троих нет, - Достоевский, по примеру Еся, повернулся к выходу из тоннелей, ожидая тех, кто знал Теодора Драйзера лучше всех – повесу и забияку Наполеона, мага Бальзака и… Джека. Мошенника и вора. Вечно хитро улыбающегося парнишку, заработавшего себе не самую чистую репутацию. Что могло случиться с ним, побоялся бы представить, наверное, даже Жуков. Ожидание растянулось надолго – костер успел прогореть уже несколько раз. Остальных выживших – в обратное верилось с трудом – ждали молча. Именно поэтому их шаги и голоса удалось услышать еще издалека. Наполеон подошел к костру, таща на плече упирающегося Джека. Тот бормотал что-то бессвязное, иногда кричал, пытался вырваться. Бальзак же плелся за ними, пряча лицо за опущенным капюшоном любимой чёрной мантии, от которой почему-то ощутимо тянуло гарью и дымом. - Ох, еле выбрались, - Нап опустил Джека на землю – придерживая, впрочем, за плечи рукой. – Эти двое крупно влипли – одного с эшафота снял, а другого практически из костра вынул. Что за бес вселился в Теодора? - Я тут не виноват, - едко произнес Бальзак. - С ним просто надо поговорить! – кричал Джек. – Он не мог! Не мог, слышите?! Никто не пытался его утешать, уговаривать или ободрять – понятно, что особой пользы бы это не принесло. Когда уже вконец охрипший Джек замолчал, голос подал Бальзак: - По его приказу ты отправился под топор плача, а я на костер. Хочешь ты или нет, приказ отдал наш Теодор. Он превратился в самого настоящего фанатика. - Ты же его даже дольше, чем я знаешь! Баль, не говори так! - Не говорить? После того, как нашу башню превратили в развалины? После того, как городская стража перебила почти всех магов? А про то, сколько там было детей, тебе рассказать? Ты не стесняйся, спрашивай! – Бальзак ссутулился еще больше, опустив голову так низко, что его длинные черные волосы почти касались рук, сложенных на коленях. - Джек, мне немногим лучше чем тебе, поверь. Но я верю в то, что видели мои глаза, а не в старую дружбу. - Нужно уходить отсюда, - Жуков встал и поднял Еся на ноги за ворот пестрой рубашки. – Нас найдут – это вопрос времени. - Но куда? – уже мысленно перебирая варианты, спросил Штирлиц. - Подальше отсюда, для начала. - Я никуда не пойду! – крикнул Джек. - Ты погибнешь, если останешься, - Бальзак встал и подошел к нему. – А этого допустить мы не можем. - Ну ты и сво… - сонно моргая, он зевнул. Перестав вырываться, уснул прямо у Напа в руках. - Да. Я сволочь. Именно поэтому пришлось тебя вырубить, - закончив читать заклинание, произнес маг. Костер уже догорал, постепенно забирая себе свет, которым недавно так щедро делился. Крики, бряцанье оружия и тяжелые шаги понемногу появлялись в канализационных тоннелях – медлить было нельзя. Ад, творившийся в городе, медленно, но верно, перебирался под землю…