Burning fires / the world looks better through your eyes

когда-нибудь мы, как и дождь, испаримся. просто исчезнем и всё. (с)

Когда-то давно, когда люди были доверчивы и пугливы; когда не было науки, с помощью которой можно было объяснить любое явление, на Земле господствовали боги, духи и самые разные мифические существа. Они процветали, иногда показываясь людям ради забавы, являлись во снах, видениях и мечтах; про них слагали легенды, рассказывали сказки, им поклонялись и их боялись. Но магия сильна лишь только тогда, когда в нее верят. А времена менялись - мир затягивал водоворот прогресса, научных открытий и теорий - религия и суеверия неумолимо оттеснялись на второй план (а может, и дальше). Вера в сверхъестественное угасла так же быстро, как и вспыхнула, оставаясь в душах лишь небольшого количества людей. И все боги, божества и даже нечисть утратили былую силу и стали вынуждены поселиться среди обычных городских жителей, с каждым днем теряя силы из-за их уничтожающего неверия.

And hold me tight, don't let me breathe Feeling like you won't believe

Высокий юноша, одетый только в обтягивающие черные бриджи, вырисовывает в воздухе яркие узоры, быстро вращая сильными руками горящие факелы. Огненные искры сыплются прямо ему под босые ноги, медленно угасая в прохладном песке. Густая ночь обволакивает подтянутый силуэт, словно волшебная мантия с россыпью маленьких серебряных звезд. Жесткие кудри-пружинки, похожие на витую медную проволоку прыгают по смуглым плечам в ритм танцевальных движений. Музыка затихает, и вместе с ней замирает и публика, восторженно открывая рты и задерживая дыхание. Словно издалека звучит глухая и размеренная барабанная дробь, отзываясь гулкими ударами сердца в предвкушении чуда. Юноша улыбается завороженным детям, последний раз раскручивает в воздухе факелы, которые оставляют после себя оранжево-желтые линии, а затем подносит их ко рту, скрещивая, и шумно дуя. Мелодия становится невыносимо громкой, ознаменовывая финал представления, - вместе с ее последними аккордами в небесную черноту уносится огненный феникс, размахивая огромными ослепляющими крыльями. В темных глазах циркача отражается яркое пламя, словно густая лава, готовая вот-вот излиться из самого жерла вулкана. Угасающие искры осыпаются будто горячие снежинки - юноша одним резким движением гасит факелы в жестком песке и под оглушительный звон аплодисментов скрывается в плотной, словно нефть, темноте. За кулисами он сталкивается с юношей с волосами цвета неплотного утреннего тумана. На нем усыпанное миллионами блесток темно-синее трико, в котором он смотрится невероятно тонким и изящным, словно тугая латексная плеть - податливая, но в то же время непокорная, жесткая. В его глазах цвета далеких голубовато-серых облаков на закате плещется какое-то величественное спокойствие, обволакивая и убаюкивая. Плавные изгибы его стройного тела словно ласково выточены теплыми ветрами, скользящими по ним своими невидимыми ладонями. И весь он настолько эфемерный и туманный, что, смотря на него, кажется, будто сам ветер танцует на тонком, натянутом над землей канате под гипнотизирующие звуки флейты и скрипки. Рыжеволосый проводит горячими подушечками пальцев по молочно-светлой щеке, сверкая огоньками на дне расширенных черных зрачков. В волосы-пружинки пробирается чуть теплый ветерок, когда блондин смотрит на него из-под опущенных пушистых ресниц.

Little one, lie with me Sew you heart to my sleeve

Когда до рассвета остается не так много времени, Чанель приходит на удаленный от их временного лагеря холм - с него открывается потрясающий вид на ночной городишко (в нем нет ярких неоновых вывесок и высоченных небоскребов, горящих настолько ослепительно, что режет глаза) - город, в котором они дают представления в этот раз маленький и уютный, но оттого не менее холодный, чем самый оживленный мегаполис (жители не доверяют друг другу). Он облокачивается спиной о шершавый ствол огромной плакучей ивы и смотрит вверх, в самую ее крону, - мелкие листочки, освещенные жидким лунным светом, похожи на многогранные хрустальные висячки (как на люстрах), и Чанелю кажется, будто закрывая глаза, он слышит их звон. Из заднего кармана потертых джинс он достает смятую пачку сигарет - самых крепких (от них еще чувствуется хоть какой-то эффект, потому что ко всем остальным юноша уже привык). Он вертит пахучую палочку между длинными пальцами, чтобы кожа пропиталась терпким табачным запахом, и только после этого зажимает ее между чуть пухлыми губами - на ее конце сразу же появляется оранжевый огонек (есть какой-то необъяснимый шарм в том, чтобы закуривать не используя зажигалку). Чанель затягивается глубоко, давая возможность едким смолам отложиться в каждом мельчайшем бронхе своих почти продырявленных легких. - Я все хочу спросить, - тихий голос пробирается в уши вместе с налетевшим сквозняком, - Почему ты здесь? Насколько мне помнится, тебя изгнали в Тартар на веки вечные, ты должен быть заточен, а не расхаживать на свободе. Сехун садится рядом, нескромно разглядывая задумчивый профиль рыжеволосого, и подтягивает к себе острые колени, обнимая их и укладывая на них голову. Чанель усмехается как-то горько и закуривает еще одну. - А я и заточен, - отвечает он, - И если уж на то пошло, спрашивать нужно тебя, потому что то, где мы находимся, вряд ли можно назвать свободой. Тебя, кажется, надули, малыш. Блондин хмыкает, перебирается на колени к собеседнику и припадает к горячим губам, забирая своими часть густого горького табачного дыма. Целовать Чанеля - то же самое, что целовать огонь - опасно и невероятно. Сизые струйки дыма красивыми завитками скользят между сплетенными в медленном танце языками и пропадают в душной летней темноте, взмывая в усыпанные звездами небеса. - Позволь напомнить тебе, - шепчет Сехун, упираясь лбом в лоб рыжеволосого, - Что ты связался с самым переменчивым из всех ветров. Я сам себе хозяин - куда захочу, туда и задую. Чанель обвивает сильными руками хрупкое тело блондина, когда тот облокачивается о его широкую грудь спиной, на которой даже через одежду чувствуются торчащие плоские лопатки. Он утыкается носом в его сероватую макушку, пахнущую утренней свежестью и с удовольствием прикрывает глаза. Обнимать Сехуна - то же самое, что обнимать ветер - нереально и волнительно. Звенящая тишина теребит натянутые донельзя душевные струны, заставляя сердца биться в каком-то странном рваном ритме; а черная темнота окутывает своими липкими щупальцами, заставляя проваливаться в пугающее и удушающее н и ч е г о. Не зря говорят, что самый темный час перед рассветом.

We'll stay quiet underneath Shooting stars if it helps you sleep

Чанель искренне скучает по тем временам, когда в его жилах разливалось невероятное могущество; когда он мог извергаться вулканами по всему миру, вселяя страх в самых обычных людей; когда он мог мерятся силами с самими богами; когда он еще не был обречен раствориться в вечности, оставаясь картинками на страницах книжек про мифологию. - Тебе стоит быть осторожнее. Сехун заботливо смазывает специальной мазью ярко-красные ожоги на руках рыжеволосого - Чанель стал слишком часто обжигаться своим же детищем, что само по-себе нонсенс. У него щемит сердце, когда сухими губами он прикладывается к горячим волдырям на смуглой коже. - Я умираю, Сехун, - шепчет он, обхватывая своими прохладные ладошки блондина, - Испаряюсь. Мне слишком мало веры диких племен, затерянных в джунглях, которые уже сами на грани исчезновения. Они сидят на том же холме, тесно прижавшись друг к другу и лениво целуясь, окутанные желтым лунным свечением. С небес срываются звезды - такие же забытые безмолвные существа, которые медленно умирают, падая на землю холодными камнями (скоро и они изживут себя - не зря же в городах их уже не видно). Сехун ластится к Чанелю, зарываясь пальцами в его жесткие медные волосы, тайно мечтая раствориться в нем без остатка - чтобы гореть огню нужен воздух, и блондин искренне готов пожертвовать собой. Он подставляет тонкую шею под жаркие поцелуи, блуждая ладонями под легкой тканью темной футболки партнера, и сдавленно выдыхает. Его мелодичные стоны улетают порывами теплого ветра куда-то за горизонт и треплют волосы ничего не подозревающим людям, которые лишь ворчат об испорченной укладке.

There's a firefly loose tonight Better catch it before it burns this place down

Чанель не помнит, когда в последний раз так горел. Все это похоже на какую-то сумасшедшую предсмертную агонию, но он продолжает самозабвенно покрывать алебастровую кожу блондина поцелуями, после которых на ней, в прямом смысле, остаются алые ожоги. Сехун открывается перед ним. Разжигает его. Поддерживает и не дает угаснуть. Впервые за долгое время в глазах Чанеля разгорается настоящее пламя, а не тлеют какие-то жалкие угли. Температура его тела подскакивает настолько, что ночная серебряная роса испаряется, а трава вокруг сплетенных в неистовом танце тел вянет и выгорает. Поцелуи густой лавой скользят по плавным изгибам стройного тела. Сехун оказывается затянут в самое жерло извергающегося вулкана. Он падает в самый его кратер, испаряясь внутри и становясь с ним единым целым. Рыжие волосы Чанеля охватывают его лицо, словно яркие языки пламени - Сехуну даже кажется, будто с самых их кончиков срываются горячие искры, осыпаясь на разгоряченную землю. Чанель пылает. Кровь в его жилах загустевает огненной магмой, грозясь разорвать слабое человеческое тело. И без того низкий голос становится похож на раскаты самого сильного землетрясения, оглушая. Сехун плавится. Порывами ураганного ветра он сбивает разрушающий жар, скользя по горячей смугловатой коже. В его затуманенных светлых глазах отражается огонь чанелевских вместе с поднимающимся из-за горизонта ярко-оранжевым рассветным солнечным диском. В черных глазах Чанеля же кружатся торнадо сехуновских. И каждый думает, что ничего красивее не видел, за все свои сотни тысяч прожитых лет.

And I lie if I don't feel so right But the world looks better through your eyes

- Из-за тебя на одном из далеких островов произошло извержение, - с усталой улыбкой говорит Чанель, проходясь цепочкой легких поцелуев по выпирающей ключице, останавливаясь в ямке между, - Жители близлежащей деревни в ужасе, знаешь ли. Сехун проводит кончиками пальцев по ребрам партнера, вызывая приятные щекотливые мурашки по покрытой испариной коже. - Они принесут вулкану в жертву самую красивую девственницу, а ты еще пару месяцев не будешь обжигаться своим же огнем. Ты должен благодарить меня, - довольно почти мурлычет блондин, потираясь кончиком носа о румяную щеку рыжеволосого. Teach my skin Those new tricks Warm me up With your lips Чанель смеется, умалчивая горькую правду о том, что вряд ли это остановит неизбежное, лишь отсрочит. Он тягуче медленно целует податливые, истерзанные им же губы и спрашивает: - А что насчет тебя? Устроил где-нибудь грандиозный шторм? Сехун кусает его за плечо. - Нет. Абсолютный штиль.

Close your eyes Lean on me Face to mouth Lips to cheek

Прохладный утренний ветерок, смешенный с волнами тепла от переплетенных тел, укрывает их мягким одеялом и баюкает в своих невесомых объятиях, принося с собой красивейшую колыбельную из какой-нибудь затерянной и всеми давно забытой Шамбалы. Мерно раскачивающиеся ветви плакучей ивы, кажется, опустились еще ниже, до самой земли, укрывая любовников от посторонних глаз и легонько поглаживая кожу своими нежными молодыми листочками.

And hold me tight, don't let me breathe Feeling like you won't believe

- Как думаешь, сколько нам осталось? - тихо спросит Чанель, в очередной раз затягиваясь, когда их цирковые повозки будут медленно катить из одного города в другой, сменяя пейзажи. Сехун выдернет из его губ наполовину истлевшую сигарету, выкинет ее на обочину, прослеживая траекторию полета маленького рыжего огонька, и ответит: - Чтобы гореть, огню нужен воздух. Скажет: - Давай до последнего верить хотя бы друг в друга. Чанель улыбнется ему. Переплетет с ним пальцы. Закроет глаза насладится легкими прикосновениями теплого ветра в своих жестких медных волосах-пружинках.

And I lie if I don't feel so right But the world looks better through your eyes