Грани вероятностей

      Пэйринг: Тре/Билли       Рейтинг: NC – 21       Жанры: Слэш (яой), Ангст, Драма, Психология, Философия, Даркфик, POV       Предупреждения: BDSM, Смерть персонажа, Насилие, Изнасилование, Кинк       Комментарий: Откровенно говоря, меня саму пугают некоторые сцены. Так что если кто-то не приемлет жестокость в фиках, прошу, проходите мимо — Мистер Армстронг, расскажите, что Вас тревожит? Почему Вы не спите по ночам? – пристальные голубые глаза моего психотерапевта впились в лицо, словно он пытается прочитать там ответы на свои вопросы. Никогда не любил мозгоправов, но общение с ними входит в обязательные условия моей реабилитации. Проще говоря, меня выпустили из психушки – я обязан являться дважды в неделю на полуторачасовую беседу с врачом. Мне всё в нём неприятно – начиная от обстановки его рабочего кабинета, выполненной в персиковых тонах, и заканчивая его манерой говорить, растягивая слова, и блестящей лысиной с реденькими светлыми волосами. Но я должен взять себя в руки. Должен понемножку, изо дня в день, поведать свою историю. Лечащий врач считает, что если я смогу ещё раз пережить события, приведшие меня в психиатрическую клинику, это будет громадным шагом на пути к выздоровлению. — Я сплю ночами, просто не очень хорошо. Мне снятся кошмары. — И что же Вас мучает? Что Вы видите во сне? — Его лицо. Оно и сейчас стоит у меня перед глазами. Резко выделяющиеся скулы и леденящий взгляд голубых глаз, из-за коротких тёмных ресниц словно бы подведённых… … Впервые я его увидел, когда мне было 20. Тогда я уже хорошо устроился: работал сводником в одном из лучших борделей в городе. Если вы не знаете, сводник – это тот, кто приводит девушек к клиентам и объясняет условия оплаты и правила заведения. Работа не пыльная, а должность считается вершиной карьеры любой шлюхи. Да, начинал я так. Четыре года раздвигал ноги, но потом мне улыбнулась фортуна: я приглянулся одному из своих клиентов, хозяину этого самого борделя, и он пригласил меня к себе. Разумеется, с условием, что я буду с ним спать при первом его требовании. И я согласился. Лучше уж один извращенец, трахающий мой зад, чем рисковать подцепить какую-нибудь дрянь неизвестно от кого. В принципе, я знал такой тип людей. Я ему быстро надоел, но местечко сводника осталось за мной, спасибо моей природной хваткости и исполнительности. В тот вечер посетителей было совсем немного. На улице шёл жуткий ливень, и, видимо, наши постоянные клиенты решили отсидеться в своих уютных домах. От разглядывания стекающих по стеклу потоков воды меня отвлёк звонок колокольчика над входной дверью. Нацепив самую располагающую улыбку, я пошёл встречать клиента. Обычно нас посещал средний класс – простые служащие, которым не давала жена, или карьеристы, которым для расслабления был необходим перепихон с опытной девочкой. Были и прыщавые смущающиеся мальчишки, дарившие себе поход к шлюхе на день рождения. Но этот отличался от всех. Немного взъерошенные светлые волосы слиплись от потоков дождевой воды, а тонкие губы скривились в лёгкой улыбке. Осмотрев меня с головы до ног, словно товар, незнакомец прошествовал внутрь, а я пошёл за ним, чувствуя себя не в своей тарелке, словно это не он пришёл в бордель, а я гость в его доме. Скинув промокшее чёрное пальто, мужчина вальяжно устроился на диване. Я обратил внимание на одну деталь: он хромал на левую ногу, а в руке держал трость чёрного дерева с серебряным набалдашником в виде черепа, на которую слегка опирался при ходьбе. — Каких девушек предпочитаете? – задал я профессиональный вопрос. – Блондинки, брюнетки, рыжие? Незнакомец ничего не ответил, лишь хмыкнул и продолжил разглядывать ещё пристальнее, отчего мне стало по-настоящему не по себе. Отведя взгляд от гостя, не сказавшего до сих пор ни слова, я принялся рассматривать серебряный череп. Словно магнитом, мой взгляд приковали его глазницы. Абсолютно чёрные, на контрасте с серебром они манили, заставляя смотреть в тёмную глубину. В голову тут же пришла история про хрустальные черепа, которые так же приковывают к себе взгляд, сводя с ума. — Так чего же Вы желаете? – с трудом я оторвался от пустоты глазниц. — Тебя. – Не знаю от чего, но меня передёрнуло: то ли от ответа, то ли от его грубого хриплого голоса. — Я не продаюсь. Я сотрудник. – Я выдавил вежливую улыбку, но страх перед незнакомцем не давал нормально вдохнуть. – Можете выбрать одну из лучших девушек. — Я хочу тебя. – Спокойный ровный голос заставлял меня нервничать ещё больше. — Простите, но наше заведение не предоставляет таких услуг. – Стараюсь быть максимально вежливым, но голос вот-вот предательски дрогнет. — Я заплачу сколько скажешь, и мы оба останемся довольны. Откажешься – мне придётся навестить хозяина заведения. – От такого прямого шантажа меня снова передёрнуло. После жалобы от высокопоставленного клиента меня точно вышвырнут с работы. — Вспомни свою прежнюю профессию, – совсем тихо, но так, что бы я услышал, прохрипел он. — Откуда вы знаете!? – вопрос слетел с губ прежде, чем я успел подумать. Он хрипло рассмеялся: — Вижу. Выбор у меня был невелик. Либо потерять постоянную работу и вернуться к своей прежней жизни, где ты не уверен, сможешь ли досыта поесть завтра, и существование зависит от того, сколько желающих будет на твою задницу. Либо согласиться и вернуться на прежнюю дорожку, но только на один раз. Всего один клиент. Красивый богатый мужчина, тем более меня к нему тянуло какое-то его мрачное обаяние и волны исходящей уверенности и силы. Я бы назвал его чертовски сексуально привлекательным, а уж я-то хорошо в этом разбирался. Странно, но обычно моя интуиция никогда не подводила, если подъезжал «левый» клиент, чувство самосохранения ни за что не пускало сесть к нему в салон. Поэтому-то я, в отличии от остальных мальчиков, ни разу не был изнасилован и в медосмотрах давал ВИЧ-отрицательную реакцию. Однако сейчас моя интуиция молчала. Как оказалось, это был первый раз, когда она меня подвела. — Я согласен. Он повёз меня к себе домой. Сообщив, что я нехорошо себя чувствую и оставив самую надежную девушку за главную, я запрыгнул в авто нового знакомого. Путь до его особняка, находящегося, как выяснилось, за городом, показался мне ну очень долгим. То ли из-за ливня, то ли по какой-то иной причине, ехали мы медленно, сворачивая с крупных дорог так много раз, что в итоге я совершенно запутался и не мог сказать даже, в какой приблизительно части города мы находимся. За всю дорогу водитель не сказал мне ни слова. Когда мы наконец приехали, дождь закончился, и особняк оказался окутанным тяжелым влажным воздухом, от которого становилось трудно дышать. Из-за ночной темноты я толком ничего не смог разглядеть, только на фоне густой, обильной зелени его сада ярко выделялась мраморная скульптура женщины, своим головным убором напоминающая египтянку. Она с грацией лесной нимфы держала у губ флейту, а за спиной раскинулись два белоснежных крыла. Пройдя сад, мы зашли внутрь дома. Нас встретила кромешная тьма, нарушаемая лишь тусклым светом, лившимся из входной двери. Помню, я только хотел заикнуться о том, что неплохо бы зажечь свет, как на мой затылок опустилось что-то тяжёлое, по телу разлилась слабость, и я провалился в небытие.

***

Очнулся я оттого, что не чувствовал своих рук. Голова зверски болела и кружилась, мутило, а глаза резало даже от слабого света, освещавшего комнату. Проморгавшись, я рефлекторно задёргал ногами, пытаясь найти опору, но смог едва коснуться носками пола. Связанные над головой руки, за которые я оказался подвешен на каком-то крюку, пронзила режущая боль, разливаясь до плеча. — Больно? – Холодный, равнодушный голос, и из-за моей спины выходит он, припадая, казалось, ещё больше на левую ногу, с неизменной тростью. Я опустил взгляд. Где-то читал, что маньякам нельзя смотреть в глаза. Холодной рукой он схватил меня за подбородок, сжав челюсть до боли, заставляя поднять голову. — Смотри мне в лицо, когда я говорю с тобой. – Пальцы ещё сильнее сжали челюсть, давя на зубы и раня о них нежную кожу внутренней стороны щеки. Во рту чувствовался привкус крови. – Я спросил тебя: больно? Я едва кивнул, а он с отвращением отпихнул мою голову в сторону, уселся на одиноко стоящий посреди комнаты стул и закурил. — Я объясню тебе правила, они несложные. Ты полностью подчиняешься мне, делаешь то, что прикажу, и с первого раза. Вопросов не задаёшь. На тебе ошейник, в него вмонтирован маячок. Попытаешься сбежать – я тебя найду, и, поверь мне, ты представить себе не можешь, что я с тобой сделаю. Будь хорошим мальчиком, и, возможно, тебе даже понравится со мной. И ещё. Обращайся ко мне на Вы, называй Господином. Всё ясно? Я снова кивнул, а он со всего маху ударил меня тылом ладони по щеке, отчего кожу стало жечь, а на глазах выступили слёзы боли и унижения. — Да, Господин. Повтори. Нет. Не буду. Ни за что не стану унижаться. Всё рано побоев не избежать, сохраню хоть каплю достоинства. — Повтори. Обойдя меня по кругу, он остановился прямо напротив, совсем близко, так, что я ощущал его дыхание на пульсирующей от удара щеке. — Упрямый, значит? Придётся исправлять. И потянулся к пряжке моего ремня. Я задёргался, пытаясь его лягнуть, но только нелепо извивался и всё сильнее раскачивался. Стянув с меня джинсы вместе с бельём, он дёрнул рубашку, и я услышал треск разрываемой ткани. Выдернув ремень из хлястиков джинсов, он повертел его в руках, чуть ли не с нежностью касаясь пальцами массивной железной пряжки. — Повтори: да, Господин. Поняв, что отвечать я не стану, он ушёл мне за спину, и я с ужасом приготовился к неизбежному. Одна, две, три, четыре… и тишину прервал свист рассекаемого воздуха. Удар пришёлся по пояснице. Кожу словно обожгло раскалённым железом, в глазах потемнело, и я до крови прикусил губу, чтобы не разреветься. Но с облегчением отметил, что бьёт он не пряжкой. Следующие удары пришлись по ягодицам, заставляя меня податься вперёд и с шумом выдыхать воздух сквозь крепко сжатые зубы. — Повтори. Я упрямо замотал головой, прекрасно сознавая, что обрекаю себя на новую боль. Но гордость не позволяла сдаться. На этот раз перед ударом я услышал звон пряжки, но собраться не успел. Железка ударила по спине, чуть ниже лопаток. Я вскрикнул, не сумев сдержаться, металл словно пробил кожу насквозь, из глаз потекли слёзы. Ещё один сильный удар, на этот раз по бёдрам, затем ещё один и ещё. Они бил по ногам, а я уже даже не старался не кричать, ор хоть как-то отвлекал. Я чувствовал, как кровь бежит вниз, спускаясь с бёдер под коленками на икры. Я готов был потерять сознание, когда он приблизился сзади ко мне вплотную, и я с ужасом почувствовал его стояк. — Ну как, малыш, достаточно? – Его рука скользнула вниз по бёдрам, собирая и размазывая густую тёплую жидкость. Медленно проведя ладонью до кровоточащего рубца, он вдруг резко сжал его и повернул. Только-только ослабшая боль вспыхнула с новой силой, я заорал так, как, наверное, не кричал никогда. — Ты что, думал грохнуться в обморок? Веселье только начинается. Грубо разведя мои ягодицы, он вошёл в меня. Сжавшиеся мышцы не давали двигаться дальше, я дёргался. Обхватив одной рукой мои бёдра, а другой поперёк живота, он ворвался до конца. Больно, как же больно! А я уже забыл, каково это, когда тебя натягивают на большой член, когда он давит на узкие стенки изнутри и кажется, что тебя сейчас разорвёт. Наверное, я заскулил, а он сразу же взял бешеный темп, вдалбливаясь в меня и размазывая по члену мою кровь. Задница горела, а низ живота пронзала режущая боль. Его член хлюпал, исчезая во мне. Через несколько мощных толчков он спустил глубоко в меня, зайдя до самых яиц, и выскользнул. По моим бёдрам потекла тёплая струя, наверное, его сперма вперемешку с кровью… — На сегодня достаточно, детка. – Откуда-то взявшимся ножом он разрезал верёвку, и я безвольной кучей рухнул на пол, протяжно застонав. Последнее, что я увидел перед тем, как отрубиться, это как он уходит, попутно прихватывая с собой остатки моей одежды… … — Думаю, на сегодня довольно, мистер Армстронг, – прервал меня лысый мужчинка. А я, лишь сейчас осознав, что мои глаза на мокром месте, сморгнул навернувшиеся слёзы. – До встречи в четверг.

***

Не знаю, сколько я провалялся на голом полу. В комнате не было ни единого окна, а единственным источником света была качающаяся на длинном проводе лампочка. Абсолютно голые стены и полное отсутствие мебели, за исключением одного стула и свисающего почти по центру крюка. От неудобного положения затекла рука, а любая попытка сменить позу приносила новые волны только-только поутихшей боли. Жалобно проскулив и сжав зубы, я собрался и титаническим усилием воли заставил себя перевернуться на живот. Рубцы на спине тут же вспыхнули болью, казалось, тысяча штырей разом пронзили всё тело. В глазах потемнело, и я попытался восстановить дыхание. Воздух со свистом вырывался из стянутых пересохших губ, кровь прилила к голове, и она взорвалась новой порцией боли, будто в череп напихали битого стекла и как следует встряхнули. Меня бил озноб. Мучительно прикрыв веки, я почувствовал, что глазные яблоки неестественно горячие. Температура в комнате казалась гораздо ниже нормы, да ещё полное отсутствие одежды давало о себе знать. Я изо всех сил гнал от себя мысли о высокой температуре, объясняя мелкую дрожь лежанием нагишом на голом полу. Не знаю, наверное, ещё несколько минут, и я бы снова заснул, но из полудрёмы меня вывел звук открывавшейся двери. Мой мучитель стоял на пороге, держа в руках две глубокие серебряные миски, чем-то напоминающие посуду для домашних животных. — Проголодался? Я молча посмотрел на него. Хозяин небрежно бросил одну из мисок, отчего по полу разлетелась часть её содержимого. Я не ошибся: сухой собачий корм застучал по полу, рассыпавшись. Вторую миску он поставил на пол рядом с первой, там была вода, что меня несказанно обрадовало – во рту было сухо, а горло першило. — Жри. Человеческой еды тебе не полагается. Он быстро ушёл, а я, как только дверь захлопнулась, жадно припал к воде, часть её потекла по подбородку, пить из загнутого края было неудобно, руки не слушались. Не помню точно, но, кажется, после я сразу уснул. Проснулся от того, что кто-то меня пинал в бок. Мучитель стоял надо мной, с садистским удовольствием наблюдая, как я пытаюсь свернуться клубочком, чтобы защитить мягкий живот от его ударов, а кожа на спине, только начавшая затягиваться, лопается от слишком большого натяжения. Я скулил и лепетал что-то невнятное. — Проснулся, шлюха? Жри давай, иначе будешь сидеть голодным до тех пор, пока не станешь блевать своими же внутренностями. Я не шучу. Есть хотелось страшно. А пить ещё больше. Схватив миску с водой, я припал к ней, но в тот же момент её выбили у меня сильным ударом ноги. Он пришёлся частично по губам, я отпрянул и схватился за кровоточащую губу. — Ты тварь, а не человек, запомни! Скотина не ест руками. Я посмотрел на него с нескрываемым презрением и ненавистью. Господи, как же я его ненавижу! Такие люди – нет, он не человек – не должны топтать землю. Он получает физическое наслаждение, издеваясь надо мной. Садист. Сейчас я всеми фибрами души желал его смерти, причём не простой, а мучительной, чтобы он издыхал медленно, захлёбываясь собственной кровью, чтобы алые пузыри надувались у него в уголках рта, а глаза медленно закрывались, жизнь уходила, и он это понимал, ощущал каждой клеточкой. — Жри. Я, повинуясь, встал на карачки, отклячив задницу, чтобы дотянуться до миски. Лицо перекосило от боли, и только сейчас я ощутил, что, помимо всего прочего, задница тоже болит. Видимо, прямую кишку он всё же порвал. — Это только начало. Я научу тебя бояться одного моего вздоха, тварь. Корм пах рыбой. В моём воспалённом мозгу мелькнула мысль, что на коробках рисуют аппетитную говядину или кролика, а корм-то с рыбой… Захватив пару шариков, я с хрустом разжевал их. Боже, даже челюстью шевелить больно. Прикрыв глаза, пытаясь таким образом отвлечься от боли, я услышал грохот. Мой мучитель опрокинул миску, и теперь весь корм валялся рассыпанный по полу. — Собирай всё. Ртом. Это унизительно. Ярость поднялась, заслонив собой физическую боль. Я упрямо сел и опустил руки. Нет. Не стану. Я не собака, чтобы лизать пол! Сильный удар тяжёлых ботинок пришёлся в район печени, дыхание перехватило, и по животу разлилась страшная резь. На миг я подумал, что задохнусь, и со стоном упал на живот, еле-еле опираясь руками с судорожно сжимающимися пальцами. — Ешь, я сказал. Лёжа на животе я попытался захватить круглый шарик, но разбитые губы не слушались, и он то и дело выскальзывал обратно. Он самодовольно ухмыльнулся, видимо, на это и рассчитывал, слизывать с пола собачью жратву – унижение для всех. Ощутив под языком холодную поверхность пола, я, всё-таки переборов приступ тошноты, собрал вонючие камушки корма. Язык слушался с трудом, приходилось по несколько раз повторять одно и то же, слюна стекала с по-дебильному высунутого языка, а противный мучнистый вкус рыбы во рту вызывал рвотный рефлекс. Наверное, прошло не меньше получаса, пока я собрал всё до крошки. Те камушки, которые раскрошились, он заставил меня слизать, проходясь языком по грязному полу. Когда же всё закончилось, он молча вышел, унося с собой остатки воды и не говоря мне ни слова. А я свернулся клубочком и приставил ко рту кулак, пытаясь унять рвоту. Еда мне ещё понадобится. Если я хочу выжить, нужно приспособиться. В тот день он больше не появлялся. Как и на следующий. Правда, о днях я имел только приблизительное представление. Спал урывками, когда спадала боль и озноб. Забывался беспокойной дремотой на два-три часа, а после просыпался, чувствуя, как кожу на спине стянуло свежезасохшей корочкой крови. Мой мучитель, как можно было предположить, не предоставил мне и элементарных удобств. Ничего, годящегося для туалета, не было. Поэтому под роль отхожего места мне пришлось приспособить самый дальний угол. Сначала было плевать, но потом запах стал невыносимым. Ничего похожего не вентиляцию не было и в помине. Я сидел, изнывая от жажды в собственном дерьме и мечтая хоть о стакане тухлой воды. Это всё, чего мне хотелось. Когда он пришёл, то принёс с собой воду. Боже, никогда бы не подумал, но я был ему поистине рад. Хоть его появление сулило новые издевательства, все они казались пустяковыми по сравнению с дикой жаждой, мучавшей меня. Сегодня я собирался пить собственную мочу, но не смог. Была также идея выпить крови, но этот план не сулил ничего хорошего: наверное я и так потерял много жидкости, а новая рана только ухудшила бы моё самочувствие. Тем более у меня не было ничего острого, не зубами же рвать кожу. Та миска с водой показалась мне райским наслаждением. Он заставил меня лакать, словно животное на водопое, но мне было плевать. Лишь бы напиться, почувствовать, как живительная влага бежит по пищеводу, смачивает пересохшие губы. Тогда же он оставил ещё воды и несколько кусков чёрствого хлеба, кое-где зеленовато-голубого от проросшей плесени. Он присел на корточки возле меня и, словно домашнюю зверушку, потрепал по голове. От неожиданной ласки я испугался больше, чем от побоев, и отполз к стене. Он псих, настоящий маньяк. Ласковое, почти нежное прикосновение не согласовывалось с маниакальным блеском голубых глаз. Раньше они казались мне отчуждёнными? Сейчас я видел безумие. Этот человек был психопатом, теперь я уверен. — Я должен уехать на несколько дней. Эти «несколько дней» показались мне, по меньшей мере, неделей. Воду и скудную еду я старался экономить, но, в конце концов, жажда снова принялась за меня. Я сидел часами, тупо уставившись в потолок, периодически посещаемый мыслями о самоубийстве. Но у меня не было ничего. Ни верёвки, ни чего-то острого. Абсолютно ничего. Я не заметил, когда он успел вернуться. Ворвался комнату, когда я спал. Рывком перевернув меня на живот, скрутил руки за спиной, согнув их так, что мне показалось, мои кости хрустнули, а суставы вывернулись под неестественным углом. Он трахал меня с присущим ему садистским удовольствием, разворачивая мою только зажившую задницу. Помню, я даже не вырывался. Против этого человека у меня не было ни единого шанса. Он имел меня раком, голова безвольно моталась из стороны в сторону. Он кончил мне на спину, размазывая и втирая сперму большими пальцами. Старые рубцы уже не так болели, поэтому я просто ждал, пока он закончит. Но этим дело не ограничилось. Словно безумный он подскочил, поднимая меня за волосы на макушке. Кожа на лице натянулась, и я подумал, что вот-вот он снимет с меня чуть ли не скальп. Он швырнул меня в тот самый дальний угол, подлетел ко мне, и клешня снова вцепилась в волосы, сгребая их в кулак. — Зачем ты нагадил, тварь?! – шипел он мне на ухо, оттягивая голову назад так, что я мог видеть его безумный взгляд и, казалось, малейшее движение - и моя шея хрустнет. – Знаешь, как воспитывают животных, которые гадят где попало? Он ткнул меня лицом туда, прижимая носом к самому полу. Я кричал и бился, но он был силён. Держал меня мёртвой хваткой, не даваясь отстраниться. Запах концентрированного аммиака проникал не только в лёгкие, но и в желудок. По телу пробежала судорога, и меня вырвало. Горечь желудочного сока во рту будто придала мне непонятно откуда взявшихся сил, и я лягнул его. Он застонал и выпустил меня, отсупив на шаг и держась за яйца. Я отлетел в дальний угол, чувствуя, как по лицу стекает то, во что меня только что окунули. Я его разозлил, об этом говорили сузившиеся глаза, в которых не осталось безумия, только чистая, неприкрытая злость. Он стоял на месте, а я жался к стене. Боже, как же я его тогда боялся! Быстро овладев собой, он неспешной походкой направился ко мне, и только глаза выдавали эмоции. Он сжал мою шею, практически полностью обхватив её своей широкой ладонью, и подтолкнул вперёд. Я и не думал сопротивляться, страх перед ним смешался с безразличием. Мы шли по коридорам, сколько раз мы сворачивали из одного в другой и сколько комнат миновали – дом казался мне огромным. Хозяин тащил меня за шиворот, больно сжимая шею, а я в тишине особняка слышал только его неравномерную походку и боковым зрением видел, как он припадает на одну ногу. Он затолкал меня в какой-то тёмный маленький чуланчик и захлопнул дверь. Комнатка, не больше туалета, погрузилась в кромешную тьму.

***

Не знаю, как долго я там просидел. Часы казались днями, а дни – неделями. Он иногда приносил мне воду и еду, но чаще я сидел в кромешной тьме, изнывая от жажды и голода. Вы когда-нибудь голодали? Хотя бы пару дней? Через два дня ты готов сожрать что угодно, даже содрать и запихать обои в рот кажется не такой уж бредовой идеей. Я обшарил на ощупь все стены, от пола до потолка, ища хоть что-то, что отдалённо может сгодиться в качестве пищи. Мои пальцы запомнили каждую неровность бетонной поверхности, но ничего не нашлось, абсолютная пустота. Когда он пришёл и выволок меня за волосы наружу, я был в полубессознательном состоянии. Помню только, что свет показался безумно ярким, и первое время глаза совершенно не желали открываться, из них текли потоки слёз. Я сидел голый на полу, прислонившись к стене, и ощущал его присутствие рядом. Он ничего не говорил, я его не слышал, но знал – он здесь, он неотрывно следит за мной, возможно, придумывая новую пытку. Тогда он впихнул мне в руки миску. Как же она пахла! Не соображая ничего, я запустил туда руку. Тёплая клейкообразная каша облепила ладонь, проскальзывая в промежутки между пальцами, когда я сжимал руку. Я ел её, давясь и пачкаясь, размазывая по лицу, словно животное, руководимое инстинктами наполнить желудок, ибо неизвестно, когда представится следующая возможность поесть. И я был благодарен ему. Не знаю, что на меня нашло, но хотелось кинуться и обнять его колени, шепча слова благодарности, но я не сделал ничего такого. Даже элементарного «Спасибо», которое так и вертелось на языке, не выдавил. Но теперь мне кажется, что он ждал чего-то подобного. И скажи я это, возможно, следующей пытки не было бы. Возможно… Я сидел, оперевшись на стену до тех пор, пока не вернулась способность видеть, а он так и стоял рядом. На подсознательном уровне я ощущал его пристальный взгляд, от него хотелось отвернуться или закрыться, но я не смел. Я боялся его? Да! Ужасно боялся. Его приступы своеобразной нездоровой заботы влекли за собой всегда что-то ужасное, и я морально готовил себя к новому истязанию. И не ошибся. На этот раз он поволок меня в гостиную. Швырнул на пол, я лицом уткнулся в длинный мягкой ворс ковра. Пытаться встать или сопротивляться я смысла не видел, поэтому покорно лежал, чувствуя, как хозяин туго связывает мне руки и ноги, а затем закрепляет все конечности вместе за спиной. Плечевой сустав больно вывернулся, спина выгнулась, а запястья и щиколотки резала впивающаяся верёвка. И он ушёл, оставив меня в этой нелепой позе «лодочки», абсолютно голого, лишь с толстым ошейником, опоясывающем шею. Пальцы на руках начали неметь, а мышцы спины ломить от сильного напряжения, когда он вернулся, неся что-то завёрнутое в полотенце. Я косился на свёрток, каждое мгновенье ожидая увидеть орудие пытки, а он, словно нарочно, медленно его разворачивал, желая продлить мою агонию неведения. Холодный металл блеснул, отражая свет. Лезвие!? Такое, которым некоторые до сих пор бреются. Наверное на моём лице отразился неподдельный ужас, а он ещё минуту повертел бритву в руках и положил на низкий столик перед мои лицом, давая возможность рассмотреть тончайшую пластину стали. По металлу плясали блики света. «Опасность» - вертелось в голове. Такой маленький инструмент, а сделать им можно всё, что угодно: искалечить, кастрировать, перерезать глотку… последний вариант привлекал больше всего. Мгновенья боли – и всё закончится раз и навсегда. Мне тогда захотелось ощутить свою тёплую кровь, фонтанчиком бьющую из повреждённой сонной артерии… Он достал из свёртка что-то, напоминающее кухонную лопатку, только длиннее. Довольно широкая, сделанная из гибкого пластика, она покачивалась в его руках. Свист рассекаемого воздуха - и я услышал звонкий шлепок. Больно, никогда бы не подумал, что это больнее, чем ремнём. Но я сдержался, плотно сжав зубы, и подавил скулёж. Не дождётся! — Хорошая вещица, бьет больно, но следов не оставляет. Удары сыпались, и я уже не чувствовал их. Вся спина горела адски, из глаз текли слёзы, но я не закричал, сам не понимая, откуда в моём искалеченном теле столько самообладания. Наверное, он понял, что таким способом не добьётся от меня мольбы о пощаде, потому что со злостью откинул ненужную вещицу. Я вздохнул с облегчением, наверное, слишком громко, потому что в следующий момент удар пришёлся по пятками. Я заорал, обезумев от боли. Казалось, раскрошились все кости в ступнях, а он всё продолжал наносить удар за ударом. Извернув шею, я увидел, как он замахивается тростью, опуская серебряный набалдашник на мои пятки. Я кричал и кричал, голос срывался с криков на стоны и всхлипы. — Ещё? – после каждого удара спрашивал он. Слышал когда-то, что на востоке была распространена пытка, когда преступников били по босым ступням ног. Я хотел умолять его, хриплые выдохи вырывались из горла, переходя в рык, не желая складываться в слова в перерывах между ударами. — Хватит! – простонал я. — Не слышу. Громче. – Еще удар. — Хватит, прошу! – заорал я. Он присел на корточки напротив моего лица. — Как я говорил ко мне обращаться? – тихо спросил он. — Называй. – Обжигающая пощёчина, от которой голову мотнуло в сторону. – Меня. – Ещё одна, по другой щеке. – Господином. Похоже, ты не выучил урок, ничтожество. Дотянувшись до столика, он взял бритву. — Я знаю, ты хочешь, чтобы всё поскорее закончилось. – Он приставил её к моей шее. – Даже не мечтай. Резко опустив бритву вниз, он глубоко резанул по коже груди. Я всхлипнул. Не так уж больно, или я уже привык? Лишь почувствовал, как тёплая струйка бежит до самого живота, срываясь вниз. Он поднял лезвие на уровень наших глаз. Уголок его окрашивался алым, не знаю почему, но я не мог оторвать взгляд от своей крови. — Не бойся, личико я не трону. Мне нравится твоя мордашка. Он потянулся вниз, расстегнул ширинку и вытащил стоящий член. Наверное, именно в тот момент я осознал, для чего он это творит. Он кончает от этого. От моей крови, от криков о помощи. Чем мне больнее, тем сильнее его оргазм. — Соси, тварь. – Он пошлёпал головкой по моим сжатым губам. – И только попробуй укусить – пожалеешь, обещаю. Он сильно надавил, а я разомкнул губы. Вставил до самого основания, я закашлялся и начал задыхаться. Он вдалбливался в мой рот, доставая до глотки, сжимая мои челюсти, обеспечивая себе как можно более узкое отверстие. Меня сводила судорога тошноты, из глаз текли слёзы, а он всё не кончал, только двигался быстрее. Когда он засадил в последний раз, мошонка ударила с мерзким шлепком мне по подбородку, а тёплая струя брызнула в горло. Я попытался сжать глотку, чтобы его сперма не стекала вниз. — Глотай, падла. – Он не выходил до тех пор, пока недостаток кислорода не вынудил меня сглотнуть. Я думал, на этом всё закончится. Но нет. Затем он перешёл к спине. Словно безумный художник, он рисовал замысловатые линии, где-то рассекая кожу глубоко, где-то не очень, кое-где оставляя длинные порезы, иногда рисуя изогнутые зигзаги. И смеялся. Я помню его безумный смех, хриплый, похожий на воронье карканье, негромкий, леденящий, пробирающийся в самую душу, вызывающий ужас. Я говорил, что это не больно? Враньё. Я кричал и извивался, просил и умолял, но он с садистским наслаждение резал лишь медленнее. Я чувствовал, как отрубаюсь, боль становилась тише, пока я совсем не лишился чувств. Похоже, терять сознание входило у меня в привычку… …Психолог сидел, сложив кончики пальцев, и внимательно слушал. Да, наверное редко в его практике пациенты рассказывали такие увлекательные истории. Иногда на его лице я улавливал проскальзывающее выражение отвращения, но чаще жалости. — Постойте, и Вы ни разу не пробовали сбежать или сделать что-либо для освобождения? – сколько недоумения в голосе. Его не было там. Никого не было. Они не представляют, каково это. Как они могут судить!? Я злился на него. На его непонятливость. В последнее время мою меланхолию мгновенно сменяют приступы неконтролируемой злобы. Но я сдержался. — Пробовал, конечно. Слушайте. …Я очнулся, лёжа на мягкой постели. Вымытый, бритый и стриженный. Тело туго стягивали бинты, но радовало, что ничего не болело. Но эти ужасные шрамы на спине остались до сих пор. Я просто лежал, бессмысленно глядя в потолок. Сил не было ни на что, как и желания. Я знал, что последует после этой мягкой постели. Очередное издевательство. Он растаптывал меня, методично ломая мою личность, уничтожая всё человеческое. Он приходил раз в день, принося еду и молча меняя повязки. За то время я не услышал от него ни единого слова. Потом я смог вставать, но, вопреки моим ожиданиям, он не загнал меня обратно в ту комнату, я продолжал спать на нормальной мягкой постели и есть что-то, кроме собачьей жратвы. Часто он уходил из дома на полдня, а я бродил по особняку. Все окна и двери были закрыты, и я был уверен, попытайся я открыть окно, воздух тут же взорвётся воем сирены. Собственно, ничего особенного, привлекающего внимание, я не нашёл, кроме пары запертых комнат на втором этаже, одна из которых, несомненно, служила ему спальней. Именно тогда я всерьёз задумался о самоубийстве. Вы должны понимать, что я не видел другого способа спасения. Если сейчас он меня не бил, это не означало, что так будет всегда. Лучше уж быстрая смерть, чем терпеть всё это. Всё равно конец будет один, когда ему надоест со мной играть. Знаете, я очень трусливый. Я боюсь задыхаться в петле, боюсь высоты, боюсь захлёбываться, гореть заживо. Прокручивая всевозможные сценарии моей смерти, я видел только два варианта: нажраться таблеток и порезать вены. Никакой аптечки в доме не нашлось, поэтому первый вариант отпадал. Как и вены. Ничего острого я не обнаружил, он наверняка предвидел такой исход и предусмотрительно спрятал все режущие предметы. Оставалось только ждать и надеяться, что однажды он забудет об осторожности. Сейчас я оглядываюсь назад и думаю, странно, что за всё то время я никогда всерьёз не думал о том, чтобы убить его… Наверное, я слишком боялся. Он был умен и гораздо крупнее меня. И я мог представить пытки, ожидающие меня, если затея провалится, только в кошмарах. Как я и предполагал, райская жизнь закончилась. Когда всё тело зажило, избиения возобновились. Он бил меня и насиловал, насиловал и бил. Иногда были совсем небольшие перерывы, он мог трахать меня и душить по несколько раз на дню. А могли быть и большие паузы, вот после них было совсем худо. Он всегда рвал меня, когда драл раком где-нибудь на полу в доме, там, где застал. Он был крайне изобретательным. Вы не можете вообразить, что он творил с моим телом. Резал, жёг, прокалывал… О, боль может быть такой разной! Она может иметь миллион оттенков, целую гамму ощущений! Но он всегда знал, где грань. Как бы больно мне не было, он никогда не переходил черту, отделяющую адскую боль от смерти. Он всегда мог остановиться. К счастью, надолго он меня больше не запирал, за исключением тех случаев, когда я в чём-то провинился. Кормил регулярно, правда, заставляя есть из собачьей миски рядом с его обеденным столом, стоя на четвереньках. По моим подсчётам, прошло около года. У него случались приступы, когда он зверски избивал меня ни с того ни с сего, и когда было особенно погано, меня поддерживала мысль о том, что я всё-таки ещё волен лишить себя жизни. Он не отнял этого у меня. Я лишь ждал подходящего момента, эта идея была мне внутренним стержнем, не давая сломаться.

***

И вот однажды момент настал. Я дождался его ошибки. Он всегда брился не обычным станком, а отдавал дань сегодня уже не популярной «опасной» бритве. Она, вместе с аптечкой, запиралась в ванной, пользоваться которой без ведома хозяина мне запрещалось. Но сегодня, когда хлопнула входная дверь, я не поверил своим глазам: из узкой щёлочки виднелась ослепительная белизна ванной. Словно вор, я подкрался к ней, боясь, как бы лишний раз не скрипнула половица или я неосторожным движением не задел чего. Меня мучили подозрения, что, возможно, это неспроста, может, это очередное издевательство надо мной? Проверка? Я не знал, но, раздираемый сомнениями, всё же проскользнул внутрь. Раскрытая бритва лежала на бортике раковины, маня своей опасной остротой. Я оглядел себя в зеркало, ох, давно этого не делал! На меня смотрел голый, страшно худой паренёк. Рёбра под грудью выступали, обтянутые тонкой, покрытой белыми рубцами, кожей. Синяки кое-где, да, впрочем, я привык и не замечаю их синевы и боли при нажиме на повреждённые участки. На похудевшем лице зелёные глаза казались просто огромными, и даже сейчас в них проблескивал страх. Чёрные волосы, моя всегдашняя гордость, криво острижены, свисают неопрятными грязными патлами около лица. Разбитая губа, не заживавшая оттого, что я постоянно её кусал, и щетина, тоже не придавали мне привлекательности. Отвернувшись от своего отражения, я врубил на полную краны, позволяя ванне наполниться. Хозяин редко баловал меня водными процедурами (не считая тех разов, когда опускал лицом в ледяную воду, заставляя лёгкие судорожно сжиматься, а меня дёргаться в попытке вдохнуть), поэтому я, недолго думая, погрузился в тёплую воду. Привыкшее к побоям тело сладостно содрогнулось от согревающей воды. Я лежал с закрытыми глазами до тех пор, пока ванна не остыла. Лежал и боялся, что не успею, и он вернётся. Это был мой единственный шанс, и я не должен был его упускать. Дотянувшись до бортика раковины, ощутил пальцами холод металла, а потом прохладное лезвие прошлось вверх, рассекая кожу от запястья до середины предплечья.

***

Я не помню ничего. Кто-то рассказывает о тоннеле, кто-то о невесомом полёте над водной гладью, кто-то о встрече с родственниками. Я помню лишь темноту. А потом я очнулся с перевязанными руками и дикой слабостью во всём теле. Голова кружилась, очертания комнаты расплывались, но даже мутным зрением я узнал её. Глаза защипало, и из уголков заструились слёзы. Я плакал беззвучно, потому что голоса не было, но слёзы текли неустанным потоком, не желая кончаться. Я ревел и думал. Почему же я такой неудачник, почему даже умереть по собственному желанию не могу? Почему? Чем я заслужил такое? Я распахнул только что закрывшиеся глаза, когда почувствовал на своём лице тёплую ладонь, собирающую слезинки. Он сидел на кровати, заглядывая мне в лицо. Я, прилагая неимоверные усилия, заскулил, выражая этим слабым стоном своё отвращение, страх к его рукам. Но он не убрал ладонь, продолжая гладить меня по лицу, и мне оставалось только терпеть. Могу представить, насколько он зол после такого! Не удивлюсь, если он сейчас меня ударит. Я прикрыл глаза и ждал, пытаясь не показать, как мне противно его присутствие. Но он не уходил. Убрал руку, но остался сидеть на постели. Набравшись смелости, я посмотрел на него. Голубые глаза внимательно вглядывались в моё лицо, и в них не было привычной агрессии и жестокости. Что-то совершенно иное сквозило во взгляде хозяина. Жалость? Сострадание? Забота? Сожаление? Нежность? Участие? Печаль? Отчаяние? Страх? Что-то, сочетающее в себе всё это, для чего ещё не изобрели названия. Но это «что-то» плескалось во взгляде, и тогда я понял, что, по крайней мере сейчас, он не причинит мне вреда. Бог знает, о чём он думал, глядя на меня… Разум кричал об осторожности, но интуиция шептала, что что-то изменилось. Глупо? После тех зверств, что он творил? Но вы не видели его. За минуты моего бодрствования я почувствовал себя вымотанным, выжатым, как лимон. Глаза закрывались сами собой, и я проваливался в лёгкий сон. А он сидел рядом всё это время, так и не произнеся ни слова.

***

Руки заживали медленно. Порезы мучительно чесались, отчего я не раз, теребя повязки, разматывал их. Но не снимал до конца никогда, испытывая какой-то панический ужас перед свежими шрамами. Даже когда хозяин приходил обработать порезы жирной жёлтой мазью и сменить бинты, я отворачивался. Чего мне было бояться? Я знал, что моё тело навсегда изуродовано бичеванием, бритвой, огнём, всем, что нашлось в его доме, что могло приносить боль. Мне было страшно взглянуть на свою неудавшуюся попытку и представить, насколько близко я был к смерти. Удивительно, но сейчас я уже не хотел умирать. Сначала он приходил только для смены повязок и того, чтобы поставить мне капельницу, с умением опытного медика попадая в вену. Когда же я немного окреп, он стал приносить еду. Не мерзкую клейкую кашу и не собачий корм – нормальную человеческую еду. Когда он пришёл в первый раз и оставил тарелку с аппетитно пахнущим куриным бульоном на столике, я не притронулся к еде. Я боялся. Страх настолько прочно обосновался в моей душе, что я ждал очередных пыток абсолютно от всего. Да и сейчас до сих пор не могу без холодящего страха брать в руки некоторые предметы… Поэтому я не притронулся к еде. Глупость, чего я там боялся? Яда? Отравы? Если бы он хотел меня убить, то уж точно не так. Слишком просто и безболезненно. На следующий день он принялся меня кормить. Нет, не насильно запихивать в меня еду, он лишь настойчиво держал ложку возле рта. Тогда я отобрал у него тарелку - никогда не пробовал ничего вкуснее того рагу. Он приходил каждый день, приносил еду и молча наблюдал за тем, как я ем. Первые дни меня коробило его присутствие, но потом я привык. За все это время он ни разу не делал попыток притронуться ко мне. Он не сказал ни слова, и я уже боялся, что забуду человеческую речь. Но даже несмотря на человечное отношение, мой ужас перед этим человеком не убавлялся, а, казалось, только рос. Знаете, неизвестность пугает гораздо больше. Раньше я хотя бы знал, чего ждать. Мог морально приготовиться к очередным побоям и унижениям, а сейчас… Сейчас я каждый раз вздрагивал и замирал, когда слышал его неровный шаг за дверью. Я не понимал его, не понимал, чего он добивается, ухаживая за мной. Очередное мучение? Показать мне нормальную жизнь, которую я уже забыл, а потом снова возобновить ежедневный ад? Да, это было бы идеальной пыткой! Сводящей с ума свой безысходностью и в миг рухнувшими надеждами. «Ты думал, я изменился? Нет, тварь, ты по-прежнему моя вещь». Я ждал, каждый раз ждал, что придёт наказание. Он не забыл моей ничтожной попытки, он просто выжидает, чтобы придумать для меня на этот раз нечто ужасное. Ужасное наказание для ужасного преступления.

***

В тот день он пришёл ко мне слишком рано для ужина. Я напрягся, сев на постели и притянув колени к торсу. Я по-прежнему ходил голышом, но уже не стеснялся своей наготы. В тот момент я не думал, но, наверное, моя поза выглядела совсем жалкой. Как побитый зверёк, я наблюдал, как он, прихрамывая, приближается к моей постели. Ни еды, ни чего-то другого в его руках не было, но это не значило абсолютно ничего. Этот человек мог превратить в орудие пытки даже самый безобидный на первый взгляд предмет, такой, как кухонное полотенце или, скажем, бельевая прищепка. Сев на кровать, он в упор посмотрел на меня: — Пойдём. Ослушаться я не мог, поэтому поплёлся за ним, гадая, какое зверство он задумал на этот раз. Я шёл впереди, на каждом шагу неуверенно оборачиваясь на него. Одобрительными кивками он направлял меня, пока мы не дошли до распахнутой двери ванной. Той самой ванной. Я замер перед дверями, невидящим взглядом уставившись в набранную ванну и лежащую на её бортике бритву. Так вот оно что? Хочет довести дело до конца? Я остановился на пороге, не желая заходить внутрь. Зайти означало смириться с надвигающимся, но я не хотел. Каких-то несколько недель назад я бы отдал всё за этот шанс, а вот сейчас отчаянно цеплялся за жизнь. Забавная она штука – жизнь. У судьбы неплохое чувство юмора. Хозяин начал сзади подталкивать меня, а я, уперевшись всеми конечностями в дверной косяк, цеплялся за него так, что сводило пальцы. Нет, нет, нет, нет!!! Он обхватил меня поперёк живота, прижав руки к груди, и легко протолкнул внутрь. В первый раз, казалось, я совсем не рассмотрел ванную: ослепительно белый кафель на полу и стенах, такая же белая ванна, раковина и унитаз, и никаких тысячи тюбиков и пузырьков на полках, только самое необходимое – пена для бритья, шампунь и гель – два в одном, мыло. Ножницы и расчёска на бортике раковины, но больше всего моё внимание притягивала раскрытая бритва – та самая. Я невольно затрясся и уже привычно затеребил бинты. — Боишься? – Он спрашивал так спокойно и буднично, а я лишь перевёл испуганный взгляд на зеркало. Голый, худой, с ошейником и исполосованной кожей, обросший щетиной и с взглядом побитой шавки; и он, высокий, плечистый, со спокойным взглядом голубых глаз. Накачанное тело скрывает тонкая домашняя рубашка-поло и светлые штаны. Встретишь такого на улице и не догадаешься, что он маньяк. Я стою и наблюдаю за нами в зеркало, как он подходит ко мне сзади, обхватывает кисть и отводит всю руку в сторону, ладонью вверх. Тянется за бритвой и осторожно подносит её к забинтованному запястью. Это так завораживает, как холодное лезвие медленно приближается к телу, неся на своём острие смерть… Сопротивляться не имеет смысла, только разозлю его, а так, может, он подарит мне безболезненную смерть. Осторожно проводит по грубой ткани, разрезая верхние слои. Потом ещё раз и ещё, подбираясь к последним оборотам, которые закрывают ужасные шрамы. Тонкий полупрозрачный бинт скрывает повреждённую кожу, но я даже так вижу розовато-красные полосы на своей кисти. Он с хирургической точностью, не задев кожу, проводит по остаткам повязки, и весь длинный бинт падает на пол. Я зажмуриваюсь – не хочу видеть свежие шрамы, не хочу смотреть, как кожа окрасится алым от новых порезов. Не верю своему телу, когда чувствую, что его пальцы выпускают мое запястье. Вопросительно смотрю на него в зеркало, а он лишь протягивает руку, обхватывая второе запястье. Не понимаю. Почему он не режет? Когда вторая рука освободилась от повязки, он не разомкнул пальцев. — Посмотри на них. Я по-прежнему старательно отвожу глаза, а его хватка на моём запястье усиливается. — Посмотри. Не хочу, но заставляю себя скосить глаза. Три длинных розово-красных полосы идут вдоль, доходя до середины предплечья. Стянутая кожа в середине по-уродски срослась, собираясь в более светлые тонкие полосы, а по краям стягивалась, образуя своеобразные морщины, которые при движении то растягивались, то собирались в более глубокие. Я сгибал и разгибал запястье, наблюдая, как шрамы то становятся короче и толще, то вытягиваются, получая при этом мазохистское удовольствие, потому что шевелить рукой было всё ещё больно, а если кожа натягивалась слишком сильно, рубцы грозились разойтись. Он тоже смотрел. Я чувствовал, что он, как и я, наблюдает, не в силах оторвать взгляда. Тогда я ощутил нечто странное. Он по-прежнему сжимал мою руку. Но не было того отвращения от его прикосновений. Тёплая грубая ладонь сжимала мою кисть, но, помимо прикосновений кожи к коже, я чувствовал нечто иное. Словно моя боль объединяет нас, складывалось впечатление где-то на подсознательном уровне, что он чувствует боль со мной, даже ощущает так же, как и я. Бред? Возможно, но он столько бил меня, что, сейчас мне кажется, чувствовал тоже, что и я, впитывая мои стоны, прикасаясь потом к ранам, которые сам же нанёс. Иногда я спрашиваю себя, кому же из нас было больнее? — Залезай в ванну. Повинуясь, я погрузил сначала ноги в тёплую воду, а потом и сам сел. Вода приятно обволакивала тело, и только сейчас я понял, что замёрз. Окунув в воду мочалку, он вылил на неё геля и принялся растирать мне спину. То ли вода помогла, то ли его сильные, но в то же время осторожные движения, но я полностью расслабился, позволяя намыливать себя везде. Вам, возможно, покажется этот процесс интимным или даже возбуждающим, но нет. В его движениях не было ни капли эротики. Он вымыл меня, намылил голову, сбрил щетину – не опасной бритвой, а обычным станком, – и даже подстриг ногти. Ограничиваясь лишь односложными приказами, он полностью привёл меня в порядок, наверное, впервые за год я чувствовал себя по-настоящему чистым. В конце концов, накинув мне на плечи полотенце, вышел, оставив меня одного.

***

После неудачной попытки суицида моя жизнь круто изменилась. Никаких побоев и издевательств, собачьего корма и насилия. Он, казалось, совершенно меня не замечал. Будто бы меня не существовало: не разговаривал, уходил утром, а возвращался, бывало, поздно ночью. Все комнаты внутри дома были открыты, за исключением его спальни, мне разрешалось свободно пользоваться холодильником, и иногда я даже что-нибудь готовил к его возвращению или прибирал дом. Периодически он возвращался в стельку пьяным, и тогда, шатаясь, направлялся прямиком к себе в комнату, запираясь изнутри, лишь бросая на меня скользящий взгляд, как на предмет мебели. Но чаще он приходил какой-то помятый и излишне бледный. Я до сих пор не знаю, где он пропадал, а спросить не смел. Не понимаю, для чего я жил у него… Тогда я думал, что он просто привык ко мне, как к комнатной зверюшке, которая уже постарела и перестала приносить радость, но вышвырнуть её на улицу не поднималась рука. Целыми днями я мотылялся по особняку, развлекая себя лишь чтением. Никогда бы не сказал, что стану читать… Телевизора и прочих прелестей двадцать первого века в его доме не наблюдалось. Тогда я ещё не сознавал, но сейчас понимаю, что и я в своём роде к нему привязался. Может это с моей стороны была патологическая зависимость, но предпринимать попытки бегства я не пытался: а куда бы я пошёл? Снова на панель? Тем более мне казалось, что мир за год с лишним так сильно изменился, а те немногочисленные приятели, что у меня были, наверняка уже давно вне зоны досягаемости.

***

В ту ночь я ворочался с боку на бок, сон никак не шёл, то ли от удушающей жары, то ли от полной луны, в эту ночь так настырно светящей в окно. Сегодня он вернулся очень поздно и наверняка пьяный, я уже пошёл спать. Я слышал, как поворачивается ключ в двери его комнаты, а потом наступила тишина. Видимо, в эту ночь поспать мне не светило, поэтому я, натянув лёгкие спортивные штаны на голое тело, вышел в коридор. По привычке глянув чуть правее, в сторону его спальни, я прищурился. В коридоре окон не было, он освещался только из моей комнаты, и поэтому я сначала подумал, что мне кажется. Дверь была приоткрыта. Не понимая, с какой целью я это делаю и не сознавая, какие последствия моя затея может повлечь, я сделал несколько плавных тихих шагов в сторону его спальни. Мне никогда не было позволено даже мельком заглянуть в неё, а тут представилась такая возможность. Хозяин наверняка спит, поэтому ничего не случится, если я загляну внутрь. Подкравшись, я просунул голову. Из-за зашторенных окон света почти не было, поэтому разглядеть можно было лишь очертания предметов. Сердце бешено стучало, будто приблизившись к шее, ладони потели, держась за дверной косяк, но любопытство пересилило. Шагнув внутрь, я, однако, не забыл раскрыть дверь пошире. Уже гораздо лучше всё видно. Ближе к окну выделялась большая двуспальная кровать, на которой на боку, лицом ко мне, спал он; немного ближе к двери угадывались очертанья письменного стола. Оглядев комнату и не найдя ничего необычного, я снова перевёл взгляд на хозяина. Глаза более-менее привыкли к плохой освещённости, поэтому я мог детальнее рассмотреть его. Широкая ладонь, сжимающая краешек одеяла, приоткрытые губы и… я похолодел, а ноги приросли к полу – открытые глаза. Глаза, неотрывно глядящие на меня, сейчас я уже понял, с того момента, как только я вошёл. Ужас не давал мне даже сделать шаг к выходу. Мы просто смотрели друг на друга. Медленно он поднялся с постели, откидывая одеяло. Не один я сплю голым. Хромая, направился ко мне, я же, словно заворожённый, наблюдал, как при ходьбе под кожей напрягаются и играют мышцы. Он стоял совсем близко, и я поднял голову, что бы заглянуть ему в глаза. Сейчас мне казалось это правильным, хотя раньше я ни за что не позволил бы себе такой дерзости, почти вызова. Его глаза блестели, отражая тусклый свет из коридора, как за непроницаемой ширмой, я силился угадать, какие эмоции скрывает голубая холодность, но не мог. Властная рука собрала мои волосы на затылке и с силой потянула голову, заставляя ещё больше её запрокинуть, а губы накрыли мои. Он сминал их, кусал и оттягивал, властно запуская свой язык внутрь, сталкивая носы и задевая наши зубы. Назвать это поцелуем у меня не поворачивается язык. Слишком деспотично, жадно, дико, развратно. Я задыхался и упирался ладонями в грудь, но он не позволял мне отстраниться, прижимая за голову к себе. Блеск его глаз так близко сводил с ума, и я понял, насколько возбуждён только тогда, когда он сдёрнул мои свободные штаны на резинке, позволяя им упасть на пол. Развернув спиной, он с силой пихнул меня в сторону рабочего стола, одной рукой нагибая за шею, заставляя лечь на него животом. Он навалился сверху, придавливая к столешнице. Его рука блуждала по бёдрам, ягодицам, спине, грубо сжимая кожу до красных следов, вынуждая выгибать спину, а другая тянула за ошейник, пережимающий горло так, что было трудно дышать, заставляя откидывать голову назад до боли в шее. Хотелось развратно стонать оттого, что его член трётся между моих ягодиц, но я лишь шумно дышал, чувствуя его такое же тяжёлое горячее дыхание сзади. Он вошёл сразу наполовину, до потемнения в глазах, разрывая своей толщиной мой проход, заставляя вытянуть руки и ухватиться за край столешницы. Пара секунд, за которую он скорее старается отдышаться сам, чем даёт мне время попривыкнуть, и он врывается в меня до конца. Стенки, отвыкшие от такого, сжимаются, затрудняя движения. Кажется, он плюёт себе на руку, я не чувствую. Раздирающая боль, переходящая в извращённое наслаждение, полностью отключает мозги. Несколько толчков, кожа ануса от трения горит, а он продолжает натягивать меня, ускоряясь до того темпа, который нравится ему. Головкой члена задевает простату, отчего я не выдерживаю и глубоко стону, а он ускоряется, двигаясь с бешеной скоростью, выходя почти до конца, а я судорожно хватаюсь за край стола, царапаю древесину ногтями, намокшие от пота волосы липнут ко лбу. Я кончаю первым, сжав член в кулаке, сперма выбрасывается мощными толчками, а он, толкнувшись ещё несколько раз, загоняет особенно глубоко, рывком поднимая меня и, обхватив руками поперёк туловища, прижимает к себе так сильно, что, кажется, ещё немного, и мои рёбра хрустнут. Он кончал в меня и раньше, но сейчас я впервые ощутил струю его спермы внутри, её тёплую влажность и то, как она стекает… Мы стояли так, выравнивая дыхание, и он по-прежнему прижимал меня к себе, пусть уже и не так крепко. Постепенно хватка ослабла совсем, жар от его тела ощущался не так сильно, и это словно бы послужило невербальным сигналом, я осторожно выскользнул из его объятий, и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.

***

Наши отношения после того раза практически не изменились. Он всё так же не обращал на меня никакого внимания днём, просто проходил мимо, безразлично мазнув взглядом по лицу. Правда, иногда я приходил к нему, или он ко мне, и мы всегда занимались сексом, бешеная, неудержимая страсть горела между нами. Он творил со мной всё, что хотел, а я позволял ему это. Нежность в его прикосновениях граничила с жестокостью, порой странным образом совмещая в себе эти два чувства. С ним я не знал, чего ждать в следующий миг: он мог выпороть меня ремнём, а потом входить мучительно медленно, дразня нас обоих, заставляя умолять его. Он не утратил своё стремление к садизму и жестокости, хотя сейчас я думаю, что без этого наши отношения, если их так можно назвать, приобрели бы будничную серость. Нравилась ли мне боль? Скорее да, чем нет. С ним я чувствовал себя живущим по-настоящему, испытывая на пике оргазма и близости невероятную волю к жизни. До одного случая мы трахались всегда ночью. Думаю, именно этот день изменил всё. Казалось бы, впервые трахнулись днём? Что заставило его прийти – я не понимал. Никогда не понимал этого человека. Он молча завалил меня прямо на полу кухни, неожиданно вернувшись в разгар рабочего дня. Без слов я подчинился, лишь успев выключить плиту, чтобы ужин не сгорел. Связав меня по рукам и ногам нашими ремнями, он потянулся за свечкой, стоящей скорее для украшения, на столе. Расплавленный воск, капая, обжигал кожу на моей груди, я вздрагивал и выгибался, когда очередная капля падала и покрывала кусочек кожи, тут же твердея. Когда он капнул на сосок, я заскулил – слишком нежная кожа, слишком больно, слишком возбуждающе. Дождавшись, пока воск затвердеет, он, с садистским наслаждением заглядывая мне в лицо, наклонился и медленно содрал воск с обожженной кожи. Я заскулил, а он принялся за второй сосок. Я понял, что мой член стоит колом, когда он наклонил горящую свечу над ним. Прежде, чем успел подумать, из меня вырвался жалобный скулёж. — Не надо! — Не ври, тебе же нравится. – Он капнул лишь немного, обжигая член и яички, с улыбкой всматриваясь в моё лицо. Я рвано выдохнул и снова вдохнул, сжимая пальцами туго стягивающий запястье грубый ремень. А он вылил струёй оставшийся свежерастопленный воск. Я кричал и метался под его широкой ладонью, словно котёнка легко удерживающей меня. А потом он трахал меня, с упоением и упорством, медленно проникая до самого основания и потихоньку сдирая загрубевший воск. Тогда же он впервые помог мне дойти до разрядки, раньше я, чувствуя, что близок к пику, делал пару рваных движений, сейчас же он накрыл мой член ладонью, двигая ей в такт с собой. От этого ли, или нет, но мне показалось, что оргазм был одним из самых бурных. А после мы лежали, я, пристроившись на его плече и вдыхая терпкий запах его пота, и он, закинув одну руку за голову… ...— И вы опять не говорили? Это странно. Вы используете слово «отношения», но разве отношения не подразумеваю владение хоть малейшими сведениями о партнере? — Если вы хотите услышать душещипательные подробности нашего разговора, где-нибудь, скажем, под луной на берегу океана, то вы ошиблись. Не было никаких откровений. Просто нам было достаточно чувствовать близость друг друга. Я даже имени его не знал. До некоторых пор. — А он ваше знал? Я усмехнулся. В памяти всплыли малейшие подробности того вечера. — Знал. И не только имя. Он знал абсолютно всё. Как-то раз я залез в его комнату, пока хозяина не было дома. Взломал замок с помощью двух проволочек и пилочки для ногтей. Не спрашивайте, откуда я это умею – в моей бывшей профессии могли пригодиться любые навыки. Я много раз бывал там, правда, с хозяином. Но тут, не знаю, что меня подтолкнуло, наверное, сознание того, что, как вы говорите, я ничего о нем не знал. Я хотел найти хоть какую-то информацию: имя, возраст, место рождения. Мне сгодилось бы всё, что угодно. Но ни документов, ни фото я не нашёл. Кроме одного. Раздвинув висящую одежду, я впал в ступор. Вся стена была обклеена моими фото так, что не было ни единого свободного места. Совсем недавние фотографии, и те, где я ещё ребёнок. Некоторые я помнил, как они были сделаны, о существовании других и не подозревал. Вся моя жизнь, практически с пятилетнего возраста, разложенная по полочкам. Вот тогда мне стало по-настоящему жутко. Этот человек знал обо мне всё. Что это было? Мания психопата или странная, изращённая любовь? Думаю, и то, и другое. С ним никогда нельзя было сказать наверняка, болен он, или здоров, любит он или ненавидит. Не знаю, сколько я там простоял, не отрываясь от разглядывания. Ужас сменился шоком, а шок – пониманием. Тогда я осознал, что дорог для него. Очень своеобразно, но, думаю, он любил меня. Возможно задолго до нашей первой встречи. — А имя? – из воспоминаний меня вырвал вопрос врача. — Что, простите? — Имя. Вы сказали, что узнали его имя. — Да. Он сказал, незадолго до того, как… Впрочем, слушайте. Мы приближаемся к финалу.

***

Мы трахались. В этот раз он брал меня грубо, без ласк, втрахивал в кровать так, что та ходила ходуном. Поставив раком и разведя ягодицы, он вбивался, иногда со звонким шлепком опуская ладонь на мою задницу. Он вдалбливался в меня, а я терпел из последних сил, чувствуя, как его пальцы с силой сжимают мой член, не позволяя кончать. Я уже не соображал, что стонал под ним, как вдруг, вопреки моей воле, изо рта вырвалась хриплая, но достаточно громкая, чтобы он услышал, фраза: — Скажи своё имя! Он замер во мне, а потом с хлюпаньем вышел. Я не мог видеть его лица, но моментально возникшее напряжение ощущал каждой клеточкой тела. Он рывком перевернул меня на спину, лицом к себе, как тряпичную куклу. — Обращайся ко мне на Вы! Он мёртвой хваткой вцепился в моё запястье, другой выдвигая верхний ящик прикроватного столика. Я замер: он держал подушечку с иглами для шитья. Бог знает, откуда она у него здесь взялась. Тонкое острие вошло под ноготь большого пальца. Я заорал и забился. Это чертовски больно, ощущение, будто ногтевую пластину отдирают от мяса. — Хочешь знать моё имя? Он зашевелил игрой, прокручивая, и медленно вгоняя ещё глубже. Боль и разрывающие горло крики-стоны. — Фрэнк. Игла вошла ещё дальше, царапая внутреннюю поверхность ногтя. Я скулил и корчился, умоляя прекратить это. — Меня зовут Фрэнк.

***

А потом всё закончилось. Резко, неожиданно, как всегда бывает, когда меньше всего ждёшь, словно кто-то неумолимый обрубил ту нить, что протянулась от него ко мне. Однажды вечером он просто не пришёл домой. Я дёргался, но терпеливо ждал следующего дня. Но он не появлялся и тогда, и всю следующую неделю после. Я мотылялся по дому, не зная, что делать и куда идти. Для меня было очевидно, что случилось что-то непоправимое. Когда я впервые за эти месяцы вышел на улицу, светило ослепительно яркое солнце. Прохладный ветерок обдувал кожу, и я ежился с непривычки. Куда мне было податься? Я направился в бордель, в надежде, что мой бывший работодатель владеет хоть какой-то информацией касательно Фрэнка. Тот удивился, отрицательно помотал головой и сообщил, что меня уже похоронили. Он, конечно, предлагал остаться, работы было много, и новому мальчику, занявшему моё место, требовалась помощь. Но я отказался – не смог бы заставить себя вернуться к прежнему занятию. Слишком многое случилось и изменилось во мне. Я устроился на подработки и перебивался кое-как с хлеба на воду. Не то что бы я сильно переживал по этому поводу. Мне было плевать. — И Вы до сих пор не знаете, что с ним случилось? — Знаю. – Я прикрыл глаза. Чем ближе к концу, тем труднее мне было выдавливать из себя слова. – Через несколько месяцев мне попалась на глаза газета. Никогда их не читал, но эта привлекла внимание фотографией. Его фотографией. Хотя прежнего Фрэнка в этом человеке узнать было сложно. Худой, с ввалившимися щеками и неестественно большими для него глазами. Во рту пересохло, и я прочёл небольшой абзац. Потом ещё раз и ещё. Смысл доходил постепенно, и приходилось напрягать всё внимание, скользя взглядом с строчки на строчку. «…Почётный гражданин, умирающий от рака головного мозга, пожертвовал свои здоровые органы нуждающимся…» Читать дальше эти лживые дифирамбы я не стал. — Вы попали к нам с диагнозом нервная анорексия. Вы поэтому отказались от еды? Всегда перебивает. Это уже почти конец, неужели так трудно дослушать меня? История без своего логического завершения, для меня, по крайней мере. Я поднялся из мягкого кресла в кабинете психиатра и направился к выходу. — На этом всё закончилось, мне больше вам нечего рассказать. — Хорошо, мистер Армстронг, увидимся на следующей неделе в то же самое время. – Он вежливо улыбнулся, отворачиваясь к своим записям, а я покинул кабинет. Можно сказать, я почти солгал. Остались лишь мелкие детали, всю суть я изложил. Но ведь вся неповторимость истории именно в деталях? На улице сегодня стоит неимоверная жара. Дойдя до небольшого парка, практически пустого в самый разгар дня, когда солнце печет так, что обжигает кожу, я сел на отдалённую скамейку. Где-то вдалеке раздавался равномерный шум от проезжающих машин. Но это было далеко. На его фоне шуршание крон деревьев на ветру казалось ближе и громче в разы. Я прикрыл глаза, и слух обострился. Если прислушаться, можно расслышать лай собаки, наверное, убегающей от хозяина, и жужжание насекомых в пожухлой траве. Через какое-то время, как я узнал о его смерти, ко мне пришёл юрист. Молодой парень приехал озвучить завещание Фрэнка. Дом и все свои сбережения он оставил мне. Не знаю, куда делась моя практичность, но вернуться я туда не смог. Продал дом, а вырученные деньги отдал на благотворительность, в хоспис для больных раком. Оставить деньги себе я был не в состоянии, и что-то внутри подсказывало, что так поступить правильно. Почему он не рассказал мне ничего? Думаю, для всех это останется тайной за семью печатями. Я никогда до конца не понимал его, но он сделал свой выбор. Я бы мог остаться с ним и поддержать в последние дни, но он просто ушёл, как уходят кошки из дома, чтобы умереть. Для чего? Не хотел, чтобы я видел его слабым и немощным? Не желал показывать свои мучения? Не хотел позволять мне жалеть его, ухаживать за ним, кормить, вытирать зад, приносить обезболивающее по ночам? Или не хотел, что бы я страдал, глядя на него? После выхода из больницы я пытался разыскать пациентов, кому пересадили его органы, но, к сожалению, ничего не вышло – в нашей стране действует строгий закон анонимного донорства. Зачем я это делал? Хотел заглянуть тем людям в глаза и убедиться, что они ценят его жест и живут полной жизнью, ловя каждый счастливый миг. Как когда-то я с ним. Прозвучит странно, но последние несколько месяцев с ним стали для меня самыми счастливыми и, пожалуй, стоило пройти через этот ад, чтобы понять и оценить то, что я имел. Да, он был непростым человеком. Хорошим или плохим? Я не знаю. Я не оправдываю и не осуждаю. Не имею морального прав ни на то, ни на другое. А кто из нас идеален? Пусть судит тот, кто совершенен, я же скажу совсем иное. Раньше я считал, что знаю и понимаю наш прогнивший насквозь мир. Для меня существовало лишь белое и черное, добро и зло, плохой человек или хороший. Никаких оттенков серого, юношеский максимализм. Я был маленьким и озлобленным на весь свет мальчишкой и считал, что жизнь ни за что издевается, изводит меня, сталкивая на жизненном пути только с последними подонками. Все окружающие были для меня на одно лицо – похотливые уроды, меркантильные твари и эгоистичные ублюдки. Я никогда и не думал заглянуть в душу к на первый взгляд ужасному человеку и спросить себя, что же ему пришлось пережить, что он стал таким? А я сам бы разве не стал монстром, если бы перенес испытания, выпавшие на его долю? Фрэнк научил меня именно этому. Человек, которого я ненавидел всеми фибрами души, человек, которого считал еще одним, самым ужасным чудовищем, в итоге стал мне ближе всех, и открыл глаза на то, что, возможно, прежде чем осудить кого-то и поставить на нем несмываемое клеймо, стоит заглянуть к нему в душу и пройти вместе с ним тот путь, что он преодолел в одиночку, и тогда, возможно, он окажется самым сильным, добродетельным и милостивым существом на Земле. Знаю, я рассуждаю как безумец, скажете вы. Можете считать меня двинутым педиком-мазохистом или его больным маньяком – мне плевать. Мне пришлось пройти через ад, скажете вы, и оттуда-то моя патологическая привязанность к своему мучителю. Но разве то, что Фрэнк сделал в конце своего пути не может оправдать все его злодеяния? Разве нельзя ему простить тот ужас, что он творил со мной, если представить, какие зверские боли мучали его самого? Разве можно утверждать, что от человека в нем было меньше, чем от монстра? Или можно быть уверенным, что я знаю о всех его добрых делах? Можно сказать еще миллион пустых слов, но я не стану. Эта, как и многие-многие истории до моей, завершилась. Мы оба сделали свой выбор. Он, отпустив меня. И я сейчас должен сделать то же самое. Должен отпустить воспоминания, оставить прошлое в прошлом и идти дальше. Отпустить, но не забывать.