Просто жить

В квартире темно и тихо. Передо мной листок бумаги, в руке черная ручка. Я начинаю писать. 1. Совершить кругосветное путешествие. 2. Купить Мерседес S-класса. 3. Стать президентом собственной международной компании. 4. Понянчить внуков. 5. Отпраздновать восьмидесятилетие. Я перечитываю эти пять пунктов, понимаю, что это просто попытки жалеть себя. Мне никогда не сделать этого, так что и не стоит заносить это в список. Я зачеркиваю все слова.Я снова пишу цифру «один» и смотрю на нее. В моей голове нет ни одной идеи, как бы веселее провести оставшиеся месяцы. Внезапно появляется дрожь в руке. С тех пор как я перешла только на паллиативное лечение, мое состояние с каждым днем все ухудшается. Сначала, примерно через неделю после окончания первого курса химии, я не смогла закрыть правый глаз. С большим усилием мне удавалось прикрыть его наполовину. В первый момент меня охватила паника, мне стало страшно. Потом я позвонила маме и попросила ее привезти мне глазные капли, сказала, что от линз глаза краснеют, и хочу покапать витамины. Сейчас мне это уже не доставляет неудобств, главное, не забывать про капли. Я приспособилась. Следующим симптомом стала дрожь в руке. Она такая сильная, что я не могу ничего делать, пока приступ не пройдет. Теперь правая рука у меня слабее, я не могу поднять ей ничего тяжелее телефона или вилки. Даже кружка с чаем выпадает, если я, забывшись, возьмусь за нее правой рукой. Я знаю, что надо бы сходить на консультацию к неврологу, но что это даст? Я бросаю попытки придумать список последних дел, одеваюсь и иду гулять. На улице очень потеплело, но еще не жарко. Прекрасная погода. Я брожу по улицам, заглядываю в закоулки, где никогда не была, встречаю людей, которых никогда не видела. Я просто иду, вдыхаю аромат молодой зелени, с улыбкой кошусь на молодежь. Я им даже завидую. Что там – я завидую всем: молодым, старым, мужчинам, женщинам, даже кошкам и собакам. Никак не могу побороть это чувство в себе. Но это другая зависть, какая-то светлая. Светлая зависть – бывает такая? Не знаю, у меня будет. Сама не заметив как, я пришла в парк, вышла к нашему с Андреем кафе. После того случая мы не разговаривали, я даже не видела его, когда приходила в офис, чтобы забрать свои вещи. Ну что, я сама виновата. Но сейчас это ничего не значит – нет смысла грустить об ошибках, если не можешь их исправить. Я занимаю все тот же дальний столик на открытой веранде, ко мне подходит девушка с кудрявыми рыжими волосами. Она улыбается, протягивая мне меню. Она кажется такой искренней. Искренняя – это слово отлично ей подходит. Она все делает легко и с задором. Я улыбаюсь в ответ. - Я буду гляссе и яблочный штрудель с мороженным, - говорю я, даже не раскрыв меню. - Вы у нас не в первый раз, я смотрю, - смеется девушка. - А то! А вот тебя я раньше не видела, Алиса. Тебя же так зовут? – спрашиваю я, указав на бейдж. - Ага! Я тут третью неделю работаю. Заказ скоро будет, - улыбаясь, отходит от столика девушка. Я смотрю ей вслед. Маленькая, худенькая девочка, но столько в ней тепла! Я улыбаюсь своим мыслям. Если она так приветлива с незнакомыми людьми, она, наверное, очень горячо любит. А любила ли я когда-нибудь?.. Я задумываюсь над этим. У каждого в жизни есть те отношения, о которых они всегда вспоминают, о которых мечтают поздно ночью. Был ли подобный человек в моей жизни? Был ли это Андрей? Или тот светловолосый мальчик, который стал первым, кого я поцеловала? Или обладатель машины, в которой я провела самый долгие десять минут? Я погружаюсь в себя, обдумывая все отношения, которые были в моей жизни. Их было не так уж много, если честно. Я не замечаю, как Алиса ставить передо мной кофе и тарелку с десертом. Я прихожу в себя, когда половина шарика мороженного уже растаяла. Я ухожу из кафе, оставив деньги на столике, придавив их перечницей, чтобы не унес ветер. Кажется, у меня не было великой любви. Мне от этого грустно. Для многих людей, женщин, во всяком случае, главное в жизни – любовь, дети. Сама я никогда не придерживалась такой точки зрения, даже осуждала семейных женщин где-то глубоко в душе. Как можно добровольно быть такой ограниченной, думала я, семья – не единственное, через что женщина может само выражаться. И сейчас, когда я умираю, и, по идее, должна внезапно прозреть и увидеть вещи в истинном свете, я не сильно-то меняю свое мнение. Либо я права, либо все, что показывают по телевизору, не правда. Я бреду по улице, начинает темнеть. Я чувствую, как кто-то касается моей руки. Я оборачиваюсь, опускаю глаза вниз и встречаюсь взглядом не со злобным нарушителем, а с кудрявой девчушкой, обладательницей больших голубых глаз. Какая красавица! - Привет, ты кто? – улыбаясь, говорю я, сев на корточки. – Где твоя мама? Я оглядываюсь, рядом никого не видно. Я беру девочку за руку, чувствую, как внутри паника растет, словно снежный ком. - Если я не найду, кому тебя отдать, придется тебя съесть, - чуть слышно шепчу я себе под нос. Я веду малышку к ближайшей скамейке, сажусь и беру ее на руки. - Ну и что мне с тобой делать? Какая ирония! Я, умирающая от рака мозга двадцатидевятилетняя переводчица, противница брака как способа самореализации, не выносящая детских капризов, оказалась в теплый майский вечер на скамейке наедине с потерявшимся ребенком. И поблизости никого. Это все так нелепо, так по киношному ожидаемо, что меня начинает трясти от смеха. Я пытаюсь подавить смешки, но это сильнее меня. Вскоре прохожие уже наблюдают идеалистическую картинку: молодая женщина и прекраснейший кудрявый ребенок в зеленом костюмчике заливаются смехом в одном из живописнейших районов города. Мы просидели с молчуньей – она и слова не сказала за все время – не меньше получаса. Я уже придумала, где положить пропажу спать, а утром решила отвести ее в полицию – вдруг кто-то заявлял о пропавшем ребенке. Мои рассуждения прерывает истошный вопль: «Леночка!». Секундой позже к нам подбегает растерянная блондинка приятной наружности с мягкими круглыми формами и такими же огромными на пол-лица синими глазами, как и у дочери. Мама бережно берет дочку с моих рук, обнимает ее и целует, повторяя: - Никогда, слышишь, никогда, больше не убегай от мамочки. Мамочка очень боялась! Женщина переводит взгляд полных слез глаз на меня и, заикаясь от рыданий, шепчет: - Спасибо Вам! - Мне не за что, я же ничего не сделала. - Вы ее не оставили одну. - Я рада, что вы ее нашли. Она – потрясающе спокойный ребенок. - Да, мне есть, чему у нее получится. Блондинка улыбается мне напоследок и, покачивая бедрами, быстро перебирая ногами, спешит к стоящему чуть поодаль мужчине, видимо горе-папаше. Я снова опускаюсь на скамейку. Внезапно я понимаю, что похолодало, и ветер стал злее. Легко все спихнуть на погоду, но в глубине души я знаю – холоднее стало, как только маленькую Лену унесла мама обратно в их уютный семейный мир. Сколько бы я не осуждала и не обсуждала «замужних наседок», как, стыдно признаться, я называла семейных женщин, мне этого не хватает. Может, я так и злилась на них, потому что у самой меня не было ни любимого мужчины, ни детей. И что не говори, я такая же, я мечтаю о том же. От этого больно, потому что мне только и осталось, что мечтать.