Teufel.

Окраина леса, не признающая чужаков, была сырой и холодной топью с сотнями незаметных человеческому взгляду ловушек, с десятками глаз, что незримо следили за глупой жертвой, по наивности решившей испытать себя на прочность. Эти леса уже давно пропитались кровью человеческой... и кровью нечисти и различных тварей, убить которых считалось доказательством своего превосходства. Или ты, или тебя. Выйти из топи без крови на руках и греха на душе было невозможно. Невдалеке от пропитанной смрадом границы между «мирами», стояла небольшая деревушка. Деревушка охотников. Взращенные на крови вместо молока, они не ведали страха и не терпели кого-то, кто мог превзойти их в силе, а потому и вырезали поголовно всех, в ком видели угрозу. Даже своих же сородичей, которые становились слишком слабы духом. Охотники не знали жалости, ими владели лишь жажда наживы и помутненный рассудок, что превращал каждого из них в сплошной сгусток гнили, порока и жадности. Они нечасто заводили семьи, дети тоже были редкостью — иметь слабое место означало стать отличной мишенью для врага. А потому что-то человеческое в общине презиралось, хоть и не воспрещалось. Просто на тех, кто был «другим» смотрели косо, порой вынуждая уходить из жизни, потому что из деревни ход был заказан. Лишь ногами вперед и на корм озлобленным волкам. Казалось, даже солнце было чуждо им. Казалось, даже оно презирало пропахшую трупной гнилью и дымом погребальных костров деревню охотников. Конечно же, вероятно, моя столь проникновенная тирада оттолкнет вас от этого маленького мирка навсегда... И я не скажу, что это плохо, потому что эта история не о том. Это история о человеке, который потерял себя, свой разум и душу в топи гнилостных болот. Эта история об охотнике по имени До Кенсу. Его семья была одной из немногих, что решились на потомство. К детям в общине зачастую относились как к волчатам, ожидая, что они подрастут и будут годны хоть на что-то, а пока те лежали в люльке и тянули крохотные пальчики к небу или погремушкам из костей, то они лишь производили шум и казались чем-то бессмысленным. Но у До все было иначе. Его родители действительно любили друг друга, они заботились о себе и о своем наследнике. Именно наследнике. Отец До был вожаком их «стаи», старейшиной общины охотников. Немолодой, но мудрый и справедливый мужчина, хоть и не лишенный жестокости и внутренней силы, был против пустого кровопролития и смертельных драк «на потеху» между провинившимися членами общины и диким зверьем. Его женщина была такой же. Мягкая, с теплыми руками, что так крепко прижимали маленького Кенсу к груди, она могла, однако, с легкостью схватиться за топор и броситься на обидчика, если ее семье что-то угрожало. Если что-то угрожало общине и тем женщинам, что были под ее защитой. Но в мире охотников не было места чему-то светлому. Не было места добрым помыслам. С этим расправлялись кинжалами и клыками: с одной из охот родители Кенсу не вернулись. Говорили, что их порвал обезумевший медведь, что давно был проблемой общины, потому что он часто преступал границу. Искромсанные тела, вернее, то, что осталось от них, привезли в деревню и предали огню. Запах горелой плоти своих отца и матери До Кенсу запомнил навсегда. Как и обещание, данное в тот день, когда он проходил инициацию: уничтожать любую тварь, что встретится на пути. Во имя их душ. И на славу общине. Не сказать, чтобы До был хорошим охотником. Невысокий, немного нескладный, хоть и сильный, в отличие от своих «друзей» он предпочитал не мучить жертву, а убивать ее быстро. И никогда не понимал психов, что выбирали в качестве оружия не лук, а кинжалы или меч, с какой-то маниакальностью сходясь с тварями в ближней схватке. На него порой косились, как на слишком мягкого, и шептались за спиной, что он пошел по пути папаши, который кончил не очень-то хорошо по своей же глупости. В ответ на это болтуны часто лишались пальцев, а один - и глаза, когда черная стрела До мягко, словно нож в масло, вошла в него, пробивая, но не повреждая мозг настолько, чтобы лишить жертву жизни. Зато шуток стало меньше. Гораздо меньше. Хоть размножение было и не в почете, звериные инстинкты и ярость, что копилась в крови, нужно было как-то сбрасывать. Девушки-охотницы всегда выбирали сильнейших, тех, на ком было больше смертей, тех, кто кидал к их ногам туши убиенных животных или укутывал в новую шкуру. Почему одна из них выбрала своим мужчиной Кенсу — не понимал никто. Но он не возражал: они жили в небольшом домике, который достался ему от родителей, вели простой быт, а по ночам юноша драл свою самку, вспоминая, как резко отпускал тетиву, и наконечник его стрелы поражал цель. Она кричала и била его, смеясь, а он горел лишь сильнее, сжимал ее горло и вдавливал в постель, заполняя своим семенем без опаски — жрец уже давно лишил ее возможности иметь детей по ее же просьбе. В этом протухшем, сгнившем мире Кенсу видел лишь кровь, трупных червей, что терзали человеческие души, и грязь, которую невозможно было оттереть ни с сердца, ни с тела. И это казалось естественным. Нормальным. То, как все относились друг к другу, то, как охотники пировали, пили горячее вино из черепов, драли зачастую специально наточенными зубами полусырое мясо и упивались кровью и жаждой убийства. Кенсу был практически таким же. Хотя на его личном небе ему подчас не хватало солнца, предсмертные хрипы очередной убитой твари, зверя, который мог растерзать еще одну семью, такую же, как его, были для него сладкой музыкой. А горячая кровь, что струилась по, словно выжженной, черной земле, была тем смыслом, что обычно ищут люди. И так было, пока однажды он не решился пройти глубже в лес, в надежде на более крупную добычу. Он и сам не очень понимал, что это было за стремление к столь грубой компенсации своей силы; просто однажды, проснувшись утром, он поднялся из постели, отлепив от себя свою подругу, которая сама проснулась, собираясь на утренние тренировки, и, подхватив колчан, зашнуровал потуже сапоги. Утро встретило его как всегда темным, серым небом с редкими вкраплениями белого, запахом жареного мяса, гниющей плоти и громким лаем собак, натасканных рвать все, что попадется в клыки. Кивнув жене старейшины, коим некогда друг их семьи стал после смерти родителей До, воспользовавшись тем, что сам мальчик был слишком слаб и юн для наследования, в знак приветствия, он накинул на голову капюшон и с разбега перемахнул через невысокий забор, что окружал их поселение. Бояться непрошеных гостей охотникам не приходилось — они с младенчества знали, что такое «постоять за себя». Пожухлая трава, что устилала холодную, влажную после ночного дождя землю, приятно пружинила под ногами, а До никуда не торопился и, приближаясь к почерневшим деревьям топи, чувствовал странное спокойствие, что-то легкое и тягучее на душе, теплое. Словно кто-то вел его за собой в лес за руку, уговаривая не бояться, а просто шагать все глубже, касаясь пальцами иссушенных деревьев, пригибаясь под толстыми ветвями и с легкостью перешагивая корни, что торчали из земли, словно тонкие, обглоданные хищниками руки мертвецов. Здесь и время, казалось, тянулось совсем по-иному, будто бы быстрее. И До не понимал, то ли болотные духи околдовали его, то ли он выпал из реальности, но небо над черными кронами деревьев становилось все темнее, на смену серым тонам приходили грязно-синие. А он стоял, затаившись и прислушиваясь к каждому шороху, понимая, что просто не может вернуться в деревню без добычи — засмеют в лучшем случае, а в худшем — потом до конца жизни будут это припоминать. Потому сейчас даже захудалый заяц был бы как нельзя кстати. Треск сломанных ветвей и чужое дыхание, которое слух охотника улавливал без малейших трудностей, привлекли его внимание и заставили напрячься. Кенсу сжал пальцами лук и медленно вытащил стрелу из колчана. Тетива натянулась в мгновение ока, а все его тело было столь же тугим и напряженным, будто готовым в любой момент сломаться. Тихое лошадиное ржание заставило охотника навострить уши, а потом и вовсе подавиться собственным вздохом, завороженно глядя на статное, горделивое животное, что вышло на поляну, освещенную лишь совсем тусклым светом отчего-то заплутавшей в черных кронах луны. И Кенсу бы отдал на отсечение левую руку, но у него был... рог. - Не может быть... - прошептал парень, мотая головой и пытаясь поверить в то, что видит. Единороги в этих лесах были редкостью, которую удавалось увидеть лишь везунчикам. А уж тем более убить это и так почти вымершее животное... Продав на ярмарке рог единорога, его шкуру и кровь, можно было купить пять таких домов, как у него. И обеспечить себя на всю жизнь. А черные единороги были еще большим чудом, о них писались сказки и прекрасные, хоть и темные, легенды, о них мечтал каждый охотник, каждый маг и знахарь. А теперь Кенсу мог с легкостью вонзить в него свою стрелу и стать для своей деревни кем-то вроде бога. Кто бы смог от такого оказаться? Вот и До не собирался упускать свой шанс. Единорог мирно жевал сухие ягоды с кустарников, не боясь нападения. Кенсу решил приблизиться к нему, но, к своему проклятию, как в легендах с печальным концом, наступил на ветку, которая под его ногой сломалась с настолько громким треском, что конь резко вскинул голову, всхрапнув и оглядываясь. Увидев охотника, он резко встал на дыбы и бросился на него. Раз стрела, вторая, третья... До не соображал, что делает, лишь просто стрелял в животное, и каждая его стрела с рваным чавкающим звуком поражала цель, а обезумевший единорог хрипел и угрожающе ржал, едва не падая. Но и не думал остановиться. До вскрикнул и тут же захрипел, пронзенный длинным рогом, что пробил его тело насквозь, царапая ребра, заставляя его кашлять и блевать собственной кровью. Он кричал что-то и пытался дотянуться до оружия, но бесполезно... Черная тварь с легкостью отбросила его в сторону, и, сильно приложившись спиной о ствол дерева, он упал на сырую землю, с хрипом перекатываясь на спину и встречая взгляд... полностью черных глаз. И тогда он понял, какую ошибку совершил. Перед ним был не простой единорог из сказок, а бес. Самый опасный и жестокий, бестия, явившаяся из Преисподней. С его морды темными тягучими каплями струилась кровь, и он хрипел, словно безумный, стоя прямо над распростертым парнем, который не мог пошевелиться из-за своих ран, и лишь с испугом пытался прикрыться. Так как знал, что даже одна такая вязкая капля могла лишить человека разума. Знала это и жертва охотника. Кровь беса шипела и пузырилась, попадая в раны До, оплавляя кожу, впиваясь во вмиг почерневшее углем мясо и заставляя Кенсу кричать, кричать от боли что было сил, вцепляться пальцами в сгнившую листву, скрести землю. По его щекам текли слезы, и охотника сжигало осознание того, что на запах горелой плоти вскоре соберутся «гости», для которых он уже не будет представлять угрозы. Что вскоре он будет являть собой лишь падаль, кучу обглоданных костей, растащенную по всему лесу в волчьих клыках. Но разум его был наполнен лишь гордым, хриплым ржанием раненого победителя с абсолютно черными глазами и длинной гривой, мокрой от ядовитой крови. Черный единорог взрезал воздух раздвоенными копытами, а побежденный, некогда чересчур горделивый охотник лежал посреди осеннего сумрачного леса с дырой в груди, оставленной его рогом, беззвучно раскрывая рот от ужаса и стараясь ухватиться в этой жизни хотя бы за какой-то свет, что, словно в насмешку, звездами мелькал среди верхушек многовековых деревьев, манил и звал его к себе. Сердце замедляло свой ход, изо рта текла кровь, а кожа становилась все белее... И Кенсу уже хотел закрыть глаза, как лица коснулись холодные пальцы, а рядом раздалось хриплое: - Слишком рано умирать, человек. Ты еще мне пригодишься. *** Сознание вернулось столь быстро, будто бы он вынырнул из ледяного озера, и, жадно хватая воздух ртом, Кенсу пытался сфокусировать взгляд хоть на чем-то, когда с удивлением понял, что находится в своем доме, лежит на циновке на полу. Он осторожно коснулся кончиками пальцев груди и охнул от боли. Его подруги в доме не было, хотя за окном была уже глубокая ночь. Шума на улице он не услышал, а значит, что вряд ли кто-то волновался о нем. Вот только то, как он попал обратно в деревню из леса — оставалось тайной. Перевернувшись на живот, охотник поднялся с пола, цепляясь за стену, и стал стягивать с себя грязную, пропитанную кровью одежду. В углу стояла большая бадья с холодной водой, в которую он с удовольствием опустил свои ломящие кости, застонав от раздражения недавних ран. Он медленно вымывал грязь и гной, сухие иглы, что вонзились в его плоть. Поперек груди шел большой, грубый рубец, словно кожу просто стянули и прошили конопляными нитками. Он казался черным и болел, но пойти к знахарю означало то, что вся деревня узнает о его «охоте». А этого он допустить не мог. Он решительно поднялся из бадьи, вытеревшись одной из рубашек, и, неловко перевязав грудь ею же, для этого порванной на лоскуты, переоделся. - Находчиво, - раздался позади насмешливый голос, и До резко обернулся. Но никого в темноте его дома не увидел, лишь свое мутное отражение в большом обломке стекла, что висел на стене вместо зеркала. Похлопав себя ладонями по щекам, парень вышел из дома, слегка морщась от боли в груди, но не желая признавать того, что помощь ему бы не помешала. Он неторопливо шел по деревне, натянув капюшон на голову и стараясь не встречаться взглядом с остальными. Прокусив губу, чтобы это хоть немного привело его в чувства, он хотел уж было пойти к одной из подруг своей женщины, чтобы узнать, не у нее ли она, как вдруг, проходя мимо большого амбара, услышал знакомый голос. - Тебе вряд ли стоит смотреть, - что-то заставило его остановиться, будто перед парнем выросла стена. Он испуганно оглянулся. - Кто здесь? - О, меня ты не увидишь, глупый мальчишка. Я в тебе. В твоей груди, в твоей голове... Чувствуешь? - хрипло засмеялся голос, и Кенсу упал на колени, хватаясь за грудь и задыхаясь от резкой, выжигающей все боли. - Что ты за тварь?! - прорычал он, разрывая ворот рубашки и с ужасом видя, как рубец пульсирует и будто истекает чем-то черным, что пропитывает перевязывающие его грудь тряпки. - Я — твой хозяин, - шепот в самое ухо. - Ты?! - засмеялся До. - Ты мне не хозяин! Ты лишь тварь, что посмела захватить мое тело! И я избавлюсь от тебя, стоит мне только найти жреца! - Ой ли, - насмешка. - ты думаешь, что жрец поверит в твоего воображаемого собеседника? Скорее всего, он сочтет тебя безумцем или чумным... И ты сгоришь, так же, как трупы твоих родителей много лет назад. До не мог не признать, что тварь, которая вселилась в него, была права. Он вновь укусил губу, но поднялся с колен и подошел к двери амбара, которая была чуть приоткрыта. Ноги дрожали, а сердце билось, как бешеное. - Ааах... Вот так, сильнее... - простонала его женщина, раздвигая ноги перед одним из охотников и царапая его спину до крови. - Ты так хорош... Тебе нет равных... Давай же, имей меня... Аааах... До резко отпрянул, делая несколько шагов назад и кривясь от отвращения. - Шлюха. - А ты чего ожидал? Мне казалось, что в вашем сообществе такое — естественно. - Уйди из моей головы! - сжал руки в кулаки До и побежал прочь, закрывая уши, мотая головой и не желая принимать очевидное. Но голос лишь смеялся. Он был хриплым и надрывным, он проникал, казалось, под кожу, заставлял плавиться нервы, и До, выбежав за ворота, упал, скуля от боли и сжимаясь на земле. - Кто ты? Зачем я тебе?! - Ты - мой... - негромкий шепот. - И я буду делать с тобой все, что мне заблагорассудится, наивный человечишка... Ты думал, что твои стрелы остановят меня? О, нет... Ты лишь сам приблизил свою кончину. - Бес... - едва слышно прошептал охотник. - Угадал. До испуганно зажмурился, замотав головой и начав кашлять густой, ядовитой кровью. В кронах черных ветвей гнилого леса раздалось хриплое насмешливое ржание. *** Он терял себя, терял свою душу и разум. Кенсу не мог спать, не был в силах пойти на охоту, а если и уходил в лес, то лишь чтобы отсидеться, чтобы его не загрызли ядовитые разговоры за спиной. Насмешливый, хриплый голос, который пропитывал все его сознание, сводил с ума. Он раздавался все чаще, вынуждая До дергаться, хвататься за оружие и вскакивать среди ночи от кошмаров, задыхаясь. Рубец на его груди все больше чернел, ядовитая кровь смешивалась с его собственной, и порой от боли хотелось выть, словно раненому волку. До сжимался, кашляя и сплевывая что-то черное и вязкое, что пахло топью болот и гнилыми скелетами-корнями. - Ты лишь зря сопротивляешься мне... Будет еще больнее... О, ты обязательно сдашься, - смеялся голос внутри его головы, и охотник порой мечтал разбить ее камнем, чтобы навсегда избавиться от этого чувства. Но тварь, что жила в нем, что управляла им, не позволяла ему лишиться жизни, парализовала его такими волнами боли, что парень падал на землю, царапая ее, ломая ногти и прокусывая в сотый раз губы. Его подруга вставала рано утром, а когда возвращалась — Кенсу делал вид, что слишком вымотался. Она не настаивала, лишь обиженно поджимала губы. А ему хотелось блевать от того, как от нее разило другим, его потом, его спермой и слюной. Она спала с До в одной постели, он доверял ей свою незащищенную спину. И хотел такого же от нее. Но, видимо, ей хотелось большего. Славы, силы... Того, чего он не мог ей дать. Кенсу ненавидел эту шлюху, змею, что терзала его, всеми остатками своей обглоданной души. - Ты же знаешь, как разобраться с ней, так чего медлишь... - раздался лукавый шепот над ухом, и Охотник нахмурился, мотая головой. Он впился чернеющими ногтями в собственные ладони и поднялся с постели, пока девушка спала, тут же ощутив оценивающий взгляд, скользящий по его телу. Накинув свободную рубаху и брюки, он зашнуровал сапоги. - Убирайся. Я не собираюсь слушать тебя... - Она наверняка звала его в твой дом... - насмешливо. - Раздвигала свои ноги и кричала под ним в твоей кровати... В кровати, где твои родители когда-то зачали тебя... - Замолчи! - закричал, что было сил, Кенсу, с размаху ударяя кулаком «зеркало». Оно треснуло, осыпаясь крупными осколками к его ногам, а охотница тут же проснулась, вскакивая с кровати и хватаясь за оружие. - Прости... - прохрипел До, останавливая девушку окровавленной ладонью. - Привиделось кое-что. - Песий сблевыш, не пугай так, я полночи... тренировалась. - Да, конечно, - отвернувшись, охотник презрительно ухмыльнулся, чувствуя, как его всего трясет от ненависти. - Ты куда? - К реке, - неопределенно ответил парень и вышел из дома, на ходу заправляя в голень сапога отцовский кинжал. - Доброе утро, - раздался рядом грубый голос, и Кенсу кивнул, тут же щурясь. Он прекрасно узнал охотника, что трахал его подругу. - Ох, не скажи... Моя вчера меня так заездила, что я едва хожу, - засмеялся Кенсу, похлопав парня по плечу и с восторгом замечая, как его перекосило. Он резко повернулся на пятках и неторопливо пошел к ограде, на ходу короткими кивками здороваясь со знакомыми. Воздух наполнялся дымом еловых лап и хвороста — готовился погребальный костер. Не желая смотреть на это, парень поскорее поспешил уйти из деревни к небольшой речушке. Деревенские туда почти не ходили — далеко, да и муторно. Два пальца не грязь, а три — само отвалится. Чем ближе Кенсу подходил к воде, тем отчетливее слышал ее вздохи, удары волн о камни, жужжание стрекоз и теплый ветер, что колыхал камышовые колосья. Река начинала цвести, и илистого дна уже было совсем не видно. Казалось, что здесь мир застывал, и на рваные мгновения в небе проблескивало солнце... Он снял одежду и медленно вошел в воду, слегка скользя ногами по дну. Оттолкнувшись, резко перевернулся на спину и широко развел руки, словно крылья некогда ангела. Мокрые волосы рассыпались по глади воды, а он лежал, почти не шевелясь и глядя на ярко-зеленые кроны деревьев, на белое небо...и чувствуя себя наконец-то живым. - Не боишься русалок? - на диво спокойно, без насмешки. - Боюсь келпи*, - честно ответил парень, прикрывая глаза и чувствуя, как от усталости и бессилия они становятся влажными. Даже здесь он не мог быть один. - Терпеть их не могу и сам, но что поделать — родня, - презрения в этом голосе хватило бы, чтобы убить. - Тебя они не тронут. Ты — мой... - Зачем... - он поднял руку к небу, широко разводя пальцы и вспоминая, как раньше повторял этот жест за мамой. - Потому что ты ненавидишь свой мир. Потому что я ненавижу твой мир... Потому что я тебя выбрал. - Ты убьешь меня? - Ты хочешь? - Да... Сейчас... Отпусти меня... - закрыв глаза, Кенсу нырнул, тут же выдыхая весь воздух из легких и позволяя себе опускаться спиной на дно. Но пальцы с черными когтями почти в тот же миг сомкнулись у него на шее, а где-то в тумане последних мыслей раздалось негромкое: - Еще рано. Не отпущу... *** - Опять, - хрипло вздохнул Кенсу, открыв глаза в собственной постели. Он резко закашлялся, сплевывая речную воду и морщась от ощущения песка и ила на зубах. - Ты не сможешь умереть, пока не разрешу я. - холодно и жестко. Воздух тут же перехватило, тело охотника прижало к постели. Он схватился за горло, дергаясь и поневоле мотая головой, пытаясь освободиться. - Но твое тело этого все равно не хочет, не так ли? До резко вдохнул во всю мощь легких, когда его отпустили, и по-детски накрыл лицо своей курткой, жмурясь. - Мне больно. - А мне нет, - веселый смех, звучащий с каждой секундой все безумнее. - Мне нравится наша небольшая игра, Кенсу-я... - Я дома! - До нахмурился, услышав женский голос, и поднялся с постели, потирая лицо ладонями. - Здравствуй. - У нас ничего нет? Я голодна, как волк. О, рыбка. Кенсу удивленно вскинул бровь, а голос в голове хохотнул: - Ну, ты же не топиться ходил, ведь правда? - Я очень устал, - покачал головой До, и девушка нахмурилась. - Ты уже какой день странный... - Прости, - безразлично пожал плечами охотник, раздеваясь и укрываясь шкурами. От негодования у его подруги даже затрепетали крылья носа, но парню было плевать. Она смердела чужими запахами. Ему было противно даже сидеть с ней за одним столом. - Сам не знаешь, что теряешь. - О, поверь, я-то знаю, - ухмыльнулся Кенсу, прикрывая глаза. Голос в голове лишь хрипло посмеивался. *** - Проснись... Мне скучно... - холодные пальцы пробежались по груди вниз, и До резко распахнул глаза, теряясь в темноте и пытаясь разглядеть хоть что-то. - Кто здесь? - Я, - насмешливо. Кровать прогнулась под чьим-то весом, и До резко повернул голову. Но нет, его подруга спокойно спала, отвернувшись от него. - Погоди... Погоди... Что тебе надо? - охотник поневоле потянулся к оружию, но все его тело будто парализовало. Он сглотнул, когда над ним нависла темная фигура, и отчетливо услышал ухмылку. - Привет... - протянул незнакомец, касаясь ледяными пальцами щеки юноши и удивленно восклицая. — А живые люди и впрямь горячие! - Ты... Я не вижу тебя... - Так лучше? - занавески распахнулись, и охотник подавился глотком воздуха. У него на бедрах сидел практически обнаженный юноша, кутающий плечи в одну из его рубах, черную, под стать волосам... и короткому рогу на голове. - Не может быть! - сглотнул охотник, поневоле втягивая живот, когда его коснулись длинные пальцы с темными когтями. - Какого черта ты так пугаешься? - хриплый смех. Резко наклонившись к уху, юноша жарко прошептал, касаясь нежной кожи клыками. - Ведь ты уже не мальчик. - Прекрати! Это отвратительно! - прохрипел До, когда сильные пальцы, что недавно сжимали его горло, коснулись бедер. - О, так я тебе не нравлюсь? - наигранно грустно. - Черт, я даже не знаю, кто ты! - Я - бес. Можешь звать меня Хань. Пока... - привычная насмешка. - Что, теперь сразу начал нравиться? Ммм... Вы — люди — такие странные существа... - холодные губы прижались к рубцу на груди охотника, и бес провел по нему языком, отчего пульсирующая боль, что мучила юношу столько времени, спала, и тот невольно зажмурился от удовольствия и облегчения. - Зачем ты это делаешь? Зачем ты трогаешь... Меня... - он против воли выгнулся, когда тело начало его слушаться, чувствуя, как бес скользит губами по его животу, игриво дразнит впадинку пупка языком и ведет когтем по блядодорожке волос внизу живота, стягивая с юноши ненужные холщовые штаны. - Потому что могу, - просто и без обиняков. - Потому что хочу. Потому что ты — мой. Согревшиеся пальцы коснулись его плоти, и До отчего-то резко вдохнул через сжатые зубы. Каждое прикосновение беса дарило облегчение боли в груди, и это было настолько приятно, что парень был готов плакать... Уже это сводило его с ума. Но Хань не останавливался. Он медленно, дразняще скользил пальцами по члену охотника, едва ли не царапал его когтями и ухмылялся, с интересом наблюдая, как тот становится твердым от его ласк. - Любопытно... - дыхание обожгло головку, и бес коснулся ее языком, вынуждая Кенсу закусить губу — его женщина брезговала трогать его так. - В первый раз? - насмешка, а губы уже сомкнулись на члене, слегка задевая его клыками. До вцепился в постель пальцами, наблюдая за тем, как медленно исчезает его член во рту нежданного гостя, чувствуя, как тот ласкает его сильным, упругим языком, вынуждая До хрипло постанывать. Ненавидеть себя, но понимать, что ласки беса убивали его удовольствием, равного которому он не знал прежде. Черная, ядовитая кровь все быстрее текла по его венам, и юноша стонал все громче, выгибаясь, толкаясь бедрами навстречу и кусая губы. - Вот видишь, все не так страшно... - протянул Хань, отстраняясь и подтягиваясь на руках. Кенсу тяжело дышал, а тело требовало продолжения, вынуждая его разочарованно постанывать от того, что бес остановился. - Кажется, моя милая игрушка хочет больше... - Нет! Мне противн... Аргх... - выгнулся До, когда его член стал проникать в тугой, горячий зад любовника, который лишь откидывал голову назад и рычаще постанывал, царапая в кровь живот охотника. - О, Мефистофель... - проскулил Хань, облизываясь и плавно двигая бедрами. - Я не ошибся в тебе... - Черт... Черт... Черт... Так нельзя... - прохрипел Кенсу, чувствуя, как нестерпимо хочется коснуться мертвенно-бледной холодной кожи, согреть ее губами и пальцами, хочется сжать эти влажные бедра и двигаться все быстрее, потому что это было восхитительно-грязно, пошло, греховно, неправильно... И этого хотелось все больше. - Я же чувствую, мальчишка, - хриплый шепот прямо в губы. - Как ты горишь, какой ты твердый... Аааргх... Вот так, вот так... Твоя шлюха совсем лишилась рассудка, раз предпочла тебе кого-то другого... Кенсу захрипел, сжимая пальцами узкие бедра и поневоле толкаясь в беса все сильнее, резче, чувствуя, как шепот, что срывается с его губ, его протяжные стоны чаруют, заставляют терять рассудок и лишь прижимать его к себе. - Мой... Лишь мой... - бешено-безумно, кусая шею, водя когтями по спине, и насаживаясь до сорванного голоса, Хань притянул к себе охотника, сжимая его волосы. Они сталкивались зубами, Кенсу резался об острые клыки, но они лизали друг друга в губы, сплетались языками и жадно глотали каждую каплю крови. Охотник не боялся. Ведь он уже сошел с ума. И, с протяжным стоном изливаясь в напряженное, влажное тело, Кенсу думал лишь об одном, не в силах отвести взгляд от полностью черных глаз Ханя, который хрипло смеялся, откинув голову. Прекрасен. Он был прекрасен. - Убей ее, Кенсу... Ради меня. Убьешь? - ласковая улыбка, тяжелое дыхание. Бес наклонился, прижимаясь к самой груди охотника, и тот вздрогнул, ощутив, как ладони касается внезапно слишком холодная сталь лезвия. - Хань... - холодная кожа и тугое тело, черные глаза и влажные волосы, липнущие к шее. - Она всего лишь грязная шлюха, недостойная тебя. Такая же тварь, как и ее родители, - усмехнулся ночной гость, поднимаясь с члена Кенсу и накидывая на плечи сползшую рубашку. - Но причем тут они? - Как, ты не знаешь? - во тьме блеснули короткие клыки. - Ведь это они зарубили твоего отца, а затем и мать. Кенсу подбросило на постели, а грудь свело огнем, что не давало сделать и вздоха. Он непроизвольно сжал в руке кинжал, а над ухом раздалось мягкое: - Твои родители были слишком добры для этих отбросов... Они хотели заключить соглашение со мной, с правителем топи и Черного леса. Но это, как видишь, не входило в планы тех людей. До закрыл глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы, а голос все не прекращал, он проникал в вены ядовитой кровью, заставлял отчаянно пульсировать рубец на груди. - Они подошли сзади... Они рубили их и рвали на части, будто бы звери. Я слышал их крики, мольбы о помощи... Но не успел вмешаться. А теперь ты трахаешь их дочь, эту продажную девку, готовую предать тебя и раздвинуть ноги перед первым встречным... Когда дома ее ждешь ты... - черные когти мягко скользнули по груди До, а Хань обнимал его сзади, касаясь губами уха. - Ты теперь лишь моя игрушка, мальчик. Я хочу, чтобы она сдохла... Заставь ее захлебываться кровью. Давай же! Кенсу захрипел, чувствуя, как грудь рвет когтями внезапно вспыхнувшая боль, и, сжав пальцами рукоять, с криком вонзил ее в спину спящей рядом девушке. Та закричала, мгновенно просыпаясь, и попыталась было оттолкнуть Кенсу, ударить, дотянуться до своего оружия... Но было поздно. Окровавленное лезвие со всего размаху вошло ей в грудь, ударяя по ребрам и заставляя одно из них треснуть. А Кенсу все бил, бил, пронзал ее тело... Ее ночная рубашка уже была темно-бордовой от крови, а девушка лишь хрипела, хрипела до того момента, пока охотник не полоснул острием по ее горлу, глубоко и сильно, вспарывая плоть и дрожа от ярости. ...Когда его разум прояснился, он был весь покрыт ее кровью. Его руки, грудь, лицо... Он дрожащими пальцами держал оружие, но не плакал. Не отбрасывал его в сторону. Лишь жестко сжимал губы, чувствуя по телу дрожь того возбуждения, что испытывает хищник при виде крови. - Вот так... - хрипло рассмеялся Хань, откидывая голову и жадно вдыхая запах смерти, что проникал в каждую щель этого дома. Он подошел к охотнику и провел языком по его щеке, собирая соленые алые капли. - Они все сдохнут, мальчик. Это будет мой подарок на твою инициацию... Мы утопим эту деревню в крови, Кенсу-я. Охотник, кивнул, дрожа от ярости и желания, и притянул к себе Ханя, который с ухмылкой толкнул его на постель, прижимаясь губами к губам. *** Крики женщин, надрывный плач... Все суетились и кричали, что было столь необычным для их общины. Кенсу отворил дверь и вышел на крыльцо, у которого столпились жители. - Что случилось? - сонно потирая глаза, спросил он. - Вы мою не видели? Она вчера вечером ушла на тренировку и не вернулась. Дрожащая рука схватила его и подвела к остальным. Люди расступились, глядя на Охотника кто со страхом, кто с жалостью, и Кенсу даже удивился, что эти отбросы способны на какие-то чувства. Посреди его двора, исполосованная, разрубленная, лежала его женщина с закатившимися глазами. По лицу ползали мухи... До зажал рот ладонью и упал на колени, взвыв. Громким, нечеловеческим воем. - Нет... Только не она! Не она!.. - он хватал окровавленные, безжизненные руки, целовал их, дрожа от рыданий, что сотрясали его, а рядом, сжимая кулаки и кусая губы, стояли ее отец и прячущая лицо в ладонях мать. Мужчина прорычал: - Кто посмел сделать такое?! Пусть лучше признается сам... А иначе пострадаете вы все! - Старейшины не должны никого выделять! - раздался неуверенный голос сбоку, но наглеца тут же заткнули и отвели подальше. - Это все ты! - прорычал Кенсу, резко поднимаясь и бросаясь к одному из охотников. - Это твоя вина! - Я ничего не делал! - толкнул парень До, огрызаясь и готовясь обороняться. - Она все мне рассказала! Рассказала о том, как раздвигала перед тобой ноги, как думала, что у вас все серьезно, но потом поняла, что это было лишь временное помешательство... Еще вечером... - Кенсу опустил голову, его голос срывался, - Она умоляла простить ее и принять обратно... И я принял, я хотел сделать ее своей навсегда! - Ничего подобного! - вспылил парень. - Она говорила, что бросит тебя, что я лучше! - Ах, вот как... - прошептал До и горько усмехнулся, указывая взглядом на простое серебряное колечко на полуотрубленном пальце. - Она согласилась стать моей женой. Парень напротив взвыл, кидаясь на До и ударяя его по лицу. - Ты, песий сблевыш! Она была только моей! Еще вчера ночью она говорила, что моя! Охотники бросились к дерущимся парням и оттащили их друг от друга. Староста, дрожа от ярости, закрыл собой До, наставляя на его противника палец. - Ты... Ты видел ее последним... - Нет, старейшина! Я могу все объяснить..! - К собакам его! - закричал мужчина с пеной у рта, и остальные схватили сопротивляющегося парня, оттаскивая его к загонам. Женщины, громко поддерживая решение старейшины, пошли за ними, оставив Кенсу возле трупа его подруги. Тот ухмыльнулся, с презрением глядя на то, что осталось от человека, которому он некогда доверял, и негромко засмеялся. - Кажется, ты не могла этого ожидать, дорогая? Человеческие крики, полные боли и ужаса, перекрывал разъяренный лай голодной своры собак, что рвали тело еще живого противника До на куски. А когда все смолкло, Кенсу поднялся, глядя на темные кроны деревьев вдалеке. - Ты доволен? - О, мой милый мальчик, это лишь начало, - привычная насмешка в голосе обещала еще большее веселье. До медленно провел языком по губам. - Что ж, поиграем. *** Он шел, опустив голову и хрипло посмеиваясь. Казалось, что корни и нависающие ветви расступались перед ним, будто принимая за своего, за такого же жителя топи, как не в меру голодные волки, чьи светящиеся желтым глаза сопровождали его от самой границы леса. Хищников влек запах крови, запах падали... И До нес им свой небольшой дар, небрежно волоча тяжелый мешок по земле и не обращая внимания на потемневшую бурую холстину, сквозь которую темные капли просачивались, пачкая собой гнилую листву. Но он лишь ухмылялся, уверенно ступая вперед и не останавливаясь ни на шаг. И лишь когда ноги, натруженные долгой дорогой, стали ныть, он заметил, что волки окружили его, скалясь и принюхиваясь, рыча, готовясь наброситься. Но Охотник лишь вздернул подбородок, и через несколько мгновений на поляне раздалось хриплое, насмешливое ржание, а волков будто пригнуло к земле нечеловеческой силой, и они, скуля, были вынуждены кланяться своему хозяину. До невольно затаил дыхание, разглядывая это обличие беса, его гордый взгляд и сильное тело, его черные, словно сам лес, глаза, длинную гриву и рог, который когда-то легко пронзил его насквозь. Парень сглотнул, но ухмыльнулся, поднимая нелегкий мешок и бросая его в сторону. С молчаливого разрешения беса, волки резко кинулись к нему, растаскивая останки парня, отданного на суд собакам. Ночные жители были рады такому дару, и воздух наполнился торжествующим воем, скрежетом зубов, звуком ломающихся костей... А сильные руки обняли Кенсу сзади за талию, и он задрожал, чувствуя прикосновение черных когтей к своей шее. - Ты решил задобрить моих мальчиков? Хороший ход... - язык коснулся кожи за ухом, и До невольно зажмурился, доставая дрожащими пальцами из кармана небольшую склянку. - Я принес, как ты и говорил... Они сожгут ее этой ночью. Хань хрипло засмеялся, взяв ее и отходя в сторону. Неторопливо погладил за ушами вожака волчьей стаи, который драл когтями спутанные, изжеванные собаками кишки того охотника. Почувствовав ласку хозяина, волк мгновенно поднялся, напрягаясь и утробно рыча на одной ноте. Кенсу невольно прищурился, с каким-то ревностным порывом желая всадить в волчье горло стрелу. Но что-то ему подсказывало, что трогать любимчиков беса ему не стоило, а потому он лишь мысленно содрал с волка шкуру и успокоился. Хань же задумчиво подкинул склянку в ладони и, резко выпустив клыки, прокусил собственное запястье, сцеживая в нее густую, вязкую черную кровь. Кенсу возбужденно задышал, глядя на это, и покорно, словно собачонка, слизал остатки с кожи, когда бес подошел к нему, протягивая руку. Бережно спрятав в сумку склянку, Кенсу уже хотел что-то спросить, но единорог насмешливо фыркнул ему в волосы, перевоплотившись в иное обличье. До, немного волнуясь, коснулся кончиками пальцев длинного сильного рога, казалось, побуревшего от крови, и прижался щекой к морде беса, прикрывая глаза. - Мамочка... Этой ночью они все... Все подохнут! Кенсу засмеялся, сотрясаясь всем телом, а черный единорог оскалил клыки. Волчий вой, раздавшийся в тот же миг, заставил черных, словно глаза беса, птиц сорваться с ветвей. *** Ее тело, накрытое холщевиной, лежало посреди погребального круга на куче хвороста и еловых лап, немного влажных от недавних дождей. Кенсу медленно вступил в деревню, которая встретила его напряженным молчанием и косыми взглядами. Но он шел уверенно, не опуская головы и не скрывая лица, что не выражало ни единой эмоции. Для всех он был убитым горем, но на деле в его душе клубились окровавленные черти, и лишь сила воли не давала его губам растянуться в усмешке. Он медленно вошел в шатер жрецов, дабы помолиться о душе своей женщины, с такой жестокостью оторванной от этого тела, мира, от него самого. Пузырек с кровью единорога в руке нагревался, чуть ли не кипел, но боль, обжигающая его ладонь, не шла ни в какое сравнение с той, что томилась в груди. Нет, Кенсу не стал внезапно сожалеть о том, что сделал. Просто теперь, чем дальше от беса он находился, тем больнее ему было. Он поневоле впивался черными когтями в собственные ладони, когда становилось совсем плохо, но лишь гнилостные холодные запахи топи и насмешливое хриплое ржание над ухом могли успокоить пульсацию рубца, что столь явно чернел у него на груди. До подошел к большой ритуальной чаще, немного ржавелой, и незаметно для жрецов вылил в темное, густое вино не менее темную кровь беса, что заставила чашу мгновенно раскалиться и остыть, а ее содержимое вспузыриться, но лишь на несколько мгновений. Кенсу убрал склянку в карман и опустил голову, когда к нему подошел жрец. Мужчина положил ладонь ему на плечо, и Охотник кивнул, закусив губу. Он поднял чашу, и они вместе вышли из шатра, направляясь к погребальному костру, что все же удалось разжечь, пусть и не сразу. Пламя медленно обхватывало укрытое холщевиной тело, вернее, то, что осталось от него, и До невольно прикрыл глаза, думая о том, что каждый, в какой-то мере, в итоге своей жизни получает по заслугам. - Покойся с миром, охотница! - и тише. - Хотя вряд ли у тебя это получится. Охотник медленно поднес к губам чашу, делая глоток кровавого вина, и поневоле почувствовал, как тело охватывает сладостная дрожь, и сердце начинается биться так быстро, что пылают щеки. Он сделал несколько шагов спиной назад и лишь тогда повернулся, по очереди предлагая чашу каждому жителю деревни: каждому охотнику, каждой женщине, каждому ребенку... Такова была традиция. Охотники лишь ради такого объединялись, в ином же случае им ничего не стоило вонзить нож в спину тому, кого они называли другом. От подобных мыслей на губах Кенсу появилась улыбка, и он закусил щеку изнутри, наконец, преподнося чашу старейшине и его жене — родителям некогда его женщины. Те допили вино до последней капли, и Су подошел ближе к костру. - Охотник не имеет права привязываться к кому-то, ведь это делает его слабым. Но некоторые из нас все же не могут жить как звери, которых мы убиваем, и они испытывают чувства... Позорные для многих из вас, - Кенсу скривился, с восторгом слыша кашель, который раздался среди людей, и который нарастал все сильнее. - Именно так и было с моими родителями. Они любили друг друга... Любили меня... И не хотели, чтобы вы жили так, как живете. Как тот человеческий шлак, коим являетесь... А потому вы и убили их, правда, старейшина? - безумно ухмыльнулся Кенсу, бросая чашу в костер и смеясь. Мужчина хотел было что-то сказать, но схватился за грудь, чувствуя, как легкие разрываются от непонятной боли, как она мутит сознание, как перед глазами встает алая, непроглядная пелена. А До лишь смеялся громче, трясясь, словно в лихорадке, и глядя на то, как люди хрипят, бешено оглядывая друг друга и хватаясь за оружие. - Хозяин предложил мне разобраться с вами раз и навсегда. А потому... Сдохните! Сдохните, сдохните, сдохните!!! - закричал, что есть мочи, Кенсу, хватаясь за топор и замахиваясь на старейшину. *** - Они захлебывались кровью... Они резали и кололи друг друга... Даже дети... - сдавленно простонал Кенсу, под силой одного взгляда беса падая на колени и дрожа от возбуждения. Покрытый кровью, но крепко сжимающий топор, затупившийся от того, что он рубил им тела охотников, дробил кости и позвонки. - Вспарывали животы и грызли глотки. Ее труп смердел, полыхая в огне, а они умоляли меня пощадить их, пока я отрубал им ноги, пока отдавливал пальцы... Умоляли, пока их головы не покатились по земле! - Кенсу заливисто засмеялся, тяжело дыша. - Никто не выжил... Никто... Никто! Бес шагнул вперед, в клубах черного дыма перевоплощаясь в человека и с любопытством глядя на безумие Кенсу. Он впитывал каждую его каплю, каждый хриплый стон и смех, что срывался с губ охотника. Волчий вой пронзил темноту, и стаи, одна за другой, бросились в деревню, клацая зубами и поскуливая в предвкушении будущего пиршества. Громко хлопая крыльями и крича, словно предсмертно, с ветвей сорвались вороны, кружа в темных кронах и следуя за собратьями-падальщиками. А Хань, прищурившись, подошел к Кенсу и протянул руку, к которой он тут же покорно, словно слепой щенок, прижался окровавленной щекой, потираясь. Бес медленно провел языком по губам, почти нежно улыбнувшись и оскалив клыки. - Я не ошибся в выборе. Теперь ты точно станешь превосходной игрушкой, Кенсу-я. Ты ведь сделаешь все, что я захочу? До коснулся холодных пальцев губами и медленно поднял голову. И распахнул глаза... полностью черные. - Конечно. Ведь вы — мой хозяин.