Живой

***

      Когда Феликс показал ему подвал с криокамерой, в которой лежала его мать, Адриан сначала подумал, что это сон. Дурной кошмар. И что вот-вот — и он проснётся, стряхнёт с себя оковы этой ужасающей безнадёжности. Но слова Феликса сыпались и сыпались — холодные, безжалостные, обличающие.       — Мы с тобой оба… не совсем настоящие люди, — горько усмехаясь, говорил Феликс. — Или ты думаешь, мы с тобой так похожи благодаря причудам генетики? О нет, дорогой братец, всё гораздо проще и одновременно извращённее.       Адриан сжал кулаки, чувствуя, как Плагг бился в кармане его рубашки. В голове шумела кровь. Хотелось кричать и в то же время тихо забиться в самый дальний угол этого безобразно огромного подвала.       — Мы с тобой — оба монстры, созданные по прихоти наших матушек, — продолжал тем временем Феликс. — Мать всё рассказала мне недавно. Они с тётей Эмили были больны, и не могли иметь детей — так было со многими женщинами из нашего… их рода. Грэм де Ванили. И если раньше просто усыновляли или делали ЭКО, то после того, как твоя мать обнаружила талисман Павлина… Она помешалась на идее родить самой — создать самой — себе сына. Она предлагала и моей матери. Но цена была слишком велика. Однако в моей семье её решил заплатить мой отец. В твоей же…       Феликс с усмешкой покачал головой.       — Тётя Эмили так и не рассказала твоему отцу, что не может иметь детей. Всё надеялась, что сможет обдурить природу.       — Не понимаю, о чём ты, — сквозь зубы процедил Адриан, отказываясь верить словам кузена.       «Неправда, неправда, неправда», — стучало в его висках.       — Ты всё прекрасно понимаешь, — вздохнул Феликс. — И твой отец тоже это понял. Со временем. Когда нашёл письмо тёти Эмили. Я видел его в сейфе, там, наверху, в его кабинете. Оно было зачитано до дыр. Или ты думаешь, почему это отец так охладел к тебе после того, как тётя Эмили… — он покосился на криокамеру, в которой лежала мадам Агрест. — Я тоже сначала не мог поверить. Но после того как нашёл доказательства… Невозможно не поверить.       — Докажи, — рявкнул Адриан так, что задребезжало стекло, под которым спала (?) его мать.       Феликс вытащил из кармана кольцо — одно из тех, которые когда-то носили его родители. Адриан узнал его по гравировке: красивый тонкий вензель ГдВ — это были два кольца династии Грэм де Ванили, которые передавались старшему ребёнку из поколения в поколение.       — Сентимонстры подчиняются тем, у кого есть предмет, которое является вместилищем амока, — он надел одно из колец и демонстративно коснулся его. — Упал, отжался.       Первые две секунды ничего не происходило. Адриан уже готов был рассмеяться кузену в лицо из-за надуманного бреда о сентимонстрах, как вдруг почувствовал в руках и ногах лёгкое покалывание. А потом на краю сознания — как будто его собственные мысли — вспыхнула сказанная Феликсом фраза.       Упал, отжался.       Адриан старательно сопротивлялся ей, но Феликс смотрел слишком пристально, и нехотя, но Адриан опустился на колени.       — Я не буду этого делать, — процедил он. — Я не хочу.       — Но я хочу, чтобы ты отжался, — слова Феликса с грохотом пронеслись у него в голове. — Отжимайся. Десять раз.       И вновь неведомая сила буквально навалилась на Адриана и всё же заставила его выполнить приказ — хоть он и сопротивлялся ещё минут десять после этого.       — Видишь? — горько произнёс Феликс, снимая кольцо, когда Адриан поднялся на ноги после отжиманий. — Это правда.       Адриан усилием воли заставил себя не разрыдаться. Хотя так хотелось.       — Но…       — Но мы с тобой — не простые сентимонстры, брат, — продолжал Феликс. — Лучше всего об этом написала в письме твоя мать. Вот.       И он протянул конверт. Адриан, кинув на Феликса пристальный взгляд, выхватил бумагу и, отойдя в сторону, вынул письмо. Тонким аккуратным почерком его матери были выведены следующие строки:       «Мой милый сыночек, мой маленький Адриан.       Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет в живых. Но, пожалуйста, не расстраивайся из-за этого. Я прожила счастливую жизнь, и хочу, чтобы ты прожил её точно так же. Однажды ты встретишь замечательную девушку, и она сделает тебя по-настоящему счастливым.       Я пишу это письмо, а ты сладко спишь в своей колыбельке. Тебе всего два месяца от роду, а я ощущаю себя на вершине блаженства. Ведь у меня получилось сделать то, что в моём роду считалось невозможным.       Ни одна из женщин нашего рода не могла родить ребёнка. Конечно, в былые времена наш род существовал только благодаря многочисленным сыновьям — их жёны могли зачать детей без проблем. Но если рождалась девочка, это считалось большим несчастьем.       Со временем, благодаря медицине, появилась возможность и у женщин рода Грэм де Ванили почувствовать себя настоящей матерью. Но даже ЭКО или суррогатное материнство — это не то, что я хотела бы…       Некоторое время назад мы с твоим отцом путешествовали по Тибету. Он работал над докторской, а я искала просветление и молилась в храмах о снисхождении. И боги услышали меня. Я нашла две броши магического происхождения, а вместе с ними и книгу. Я скрыла их от твоего отца и втайне изучала их, переводила древний язык, чтобы понять, как работают эти броши. И мне удалось обнаружить кое-что очень интересное.       Талисман мотылька позволяет временно наделять человека магическими способностями. Талисман павлина — давал возможность созидания: из любой вещи можно было создать живое существо, которое будет выполнять твои прихоти. Это были базовые возможности талисманов. Разумеется, меня заинтересовал камень павлина. Благодаря жившему в нём существу по имени Дуусу — они называют себя квами — я расширила область своих знаний, а благодаря книге — узнала много нового и интересного. И в первую очередь я раскрыла секрет создания человека, который ничем не отличался бы от всех прочих.       Но для этого нужно было пожертвовать собой, своими силами, чтобы этот человек впоследствии стал в самом деле настоящим. Муж Амели согласился связать себя с будущим сыном, я — решила дать жизнь тебе. С Феликсом вышла небольшая промашка: он появился уже грудным ребёнком. Видимо, всё дело в том, что в основе лежали жизненные силы отца, а не матери, хоть я и использовала генетический материал сестры за основу — мужчины ведь не рожают. Когда же я применила заклинание на себе… всё получилось. Я смогла выносить и родить тебя — моего маленького, моего крохотного любимого мальчика. Мою плоть и кровь.       Я не знаю, сколько мне отведено ещё прожить — об этом нигде не написано, потому что я первая применила такое сложное заклинание. Но одно я знаю точно: когда наступит моё время уйти из этой жизни, ты окончательно станешь настоящим человеком и не будешь зависеть от колец, в которые мне пришлось поместить амок. Он просто-напросто потеряет свою силу, ведь мои жизненные силы — все, до последней капли — перейдут к тебе. И ты сможешь вздохнуть спокойно. Вероятнее всего, ты уже свободен, ведь если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет. Но не расстраивайся, я ведь делала это для тебя. Только ради тебя. Чтобы ты жил и радовался жизни.       Сначала я не хотела сообщать тебе — никому — об этом. Не хотела, чтобы ты расстраивался или считал себя не таким. Но потом я подумала, что это было бы эгоизмом по отношению к твоим будущим дочерям или внучкам, когда они появятся на свет. Ведь они — часть меня, а я — из рода Грэм де Ванили, и поэтому они тоже не смогут иметь детей. Поэтому я бы хотела завещать талисман павлина нашей семьей — ради её будущего и счастья следующих поколений.       Знай, что мысленно я всегда буду с тобой, мой сыночек. Я всегда буду приглядывать за тобой сверху, что бы с нами ни случилось. Помни об этом.       С любовью,       Мама».       Адриан только под конец письма понял, что слёзы градом струились по его лицу. Кровь оглушительно била в висках; Адриан даже не слышал, как ошеломлённо шептал что-то Плагг, который тайком тоже заглянул в письмо. Весь его мир сузился до одного-единственного листочка.       Он вытер мокрые щёки и с болью посмотрел на Феликса; мысли лихорадочно метались в голове, но одно он точно никак не мог уложить: почему Феликс… решил рассказать ему всё это?       — Почему… ты помогаешь мне? — хрипло спросил Адриан. — Ты ведь мог не делать этого. Взять кольца и уничтожить их. Чтобы я не мешался.       Феликс покачал головой, на его губах появилось слабое подобие улыбки.       — Я такой же, как ты. Я стал свободен после смерти отца, и мы с матерью думали, что и ты тоже освободился, ведь тётя Эмили умерла. Но, — он бросил быстрый взгляд на криокамеру. — Когда я в свой предыдущий визит нашёл её, то понял, что мы ошибались. И что ты всё ещё находишься во власти кольца.       — Где был твой амок?       Адриан выразительно посмотрел на кольцо, которое Феликс всё ещё держал в руке. Что-то неприятно зашевелилось у него в душе. Подумать только, все свои семнадцать лет его жизнь висела на волоске — сломай кто эти кольца, и от него ничего бы не осталось. Только воспоминания людей, которые общались с ним когда-то.       Его передёрнуло. Ещё никогда мысли о смерти не были для него столько близкими…и столь ощутимыми.       — В обручальном кольце моего отца, — небрежно ответил Феликс.       — Зачем же тебе нужны были кольца моих… родителей? — с трудом выдавил из себя Адриан.       Он уже не знал, как называть людей, кого раньше считал отцом и матерью. Хотя Эмили Агрест, по сути, и была ему мамой — почти-почти настоящей, а вот Габриэль… Нет, с этим он разберётся позже.       Феликс рассмеялся: то ли обречённо, то ли надменно.       — Всё просто: мать хотела вернуть в семью фамильные реликвии. Эмили-то, как старшей из них, не стало, значит, мама могла спокойно забрать кольца. И она знала, что после смерти сестры они тебе уже не понадобятся. Но вышла загвоздка, — и Феликс снова бросил взгляд на криокамеру.       Адриану показалось, или Феликс и впрямь только что вздрогнул? Но он мог понять его. Потому что теперь не знал, радоваться ему или огорчаться, что Эмили Агрест находится сейчас… в таком состоянии.       Он хотел было уже открыть рот и что-то ответить, как вдруг со стороны лифта раздался возмущённый возглас. Братья обернулись и заметили Габриэля, стремительно несущегося в их сторону с самым грозным видом, какой только можно было представить.       — Удачи тебе, — прошептал вдруг Феликс и сунул Адриану в руку кольцо. Когда он разжал ладонь, то увидел сразу два серебряных ободка. — Сделай то, что сочтёшь нужным, — и он отступил в сторону.       В это мгновение Габриэль Агрест настиг площадки.       — Что. Вы. Двое, — он задыхался от едва сдерживаемой ярости. — Здесь. Делаете?       Адриан сжал руку в кулак. Кольца пульсировали в ладони, и казалось, что он держал сейчас собственное сердце, случайно выскочившее из груди.       Небывалое спокойствие затопило его с ног до головы, а разум прояснился. Впервые в жизни он вдруг ощутил, что только он — Адриан Агрест — может распоряжаться своей жизнью так, как хочется лишь ему. И никому более.       — Изучаем семейную историю, — с вызовом произнёс он, глядя отцу прямо в глаза. Габриэль споткнулся и в изумлении уставился на него. — Или это у нас стало неожиданно запрещённой темой? С каких это пор?       Габриэль удивлённо уставился на него.       — Адриан. Я могу тебе всё объяснить…       — Не стоит, — Адриан криво усмехнулся и показал отцу зажатое в другой руке письмо. Габриэль побледнел как мел. — Я уже всё знаю. И когда же ты, — он впервые назвал отца на «ты» и подумал, что ему нравится смотреть его на растерянное лицо, — собирался рассказать мне всё? Скрывать чужие письма — это полбеды, а вот скрывать людей в подвалах… Тебе не кажется, что это преступление?       — Она моя жена, — взорвался Габриэль.       Его рука потянулась к платку на шее и сжала его.       — И я всего лишь хочу, чтобы она вернулась к нам.       Адриан краем зрения заметил, как напрягся Феликс, как сузились его глаза. И как он неотрывно смотрел на цветастый платок. Нехорошая мысль огненным фейерверком взорвалась в его сознании, нещадно обжигая мозг.       — Я бы тоже хотел, чтобы она вернулась к нам, — тихо проговорил Адриан, переведя взгляд на криокамеру. — Но боюсь, что это невозможно.        — Это возможно, — процедил Габриэль.       Адриан похолодел. В глубине души он надеялся, что хотя бы сколько-то, но отец любит его. Ведь раньше, до того, как с мамой приключилась беда, он был совсем другой: заботливый, любящий, готовый всегда помочь, если у Адриана что-то не получалось. Как же всё-таки может быстро поменяться отношение людей, когда они узнают, что ты… не такой, как они ожидали.       Лицо Адриана исказилось от боли.       — Даже если я умру, — он сжал в кулак ладонь, чувствуя острое прикосновение холодного металла — кольца даже не на йоту не согрелись в его руках, хотя и били обжигающим пульсом под кожу. — Это её всё равно не вернёт. Как бы мне ни хотелось вернуть её.       — Есть другой выход, — вдруг покачал головой Габриэль.       Он вдруг перестал дёргать платок. Адриан хмуро посмотрел на отца, и ему внезапно показалось, что тот постарел на несколько лет сразу.       — Ты мой сын, — голос Габриэля звучал глухо. — Этот факт ничто не изменит. Я не могу… я не хочу, чтобы ты… исчез. Но я так хочу увидеть её жизнерадостное улыбающееся лицо… снова.       Ноги его подкосились, но Габриэль всё же смог устоять. Схватившись за перила, он прижал ладонь к глазам, на миг замер, а потом всё же выпрямился, и сухо продолжил:       — Но для этого мне нужны камни чудес. Мне жаль, Адриан, я должен был рассказать тебе всё раньше. Но ты должен меня понять.       Адриану показалось, что земля ушла из-под ног. Он покачнулся, сделал шаг назад, потом еще — и наткнулся на криокамеру, которая и помогла ему не упасть. Как бы сильно он не хотел, чтобы его догадка была лишь уловкой, она всё же оказалась правдивым домыслом. Попаданием в самое яблочко.       Он в ужасе взирал на отца — человека, который столько лет терроризировал Парижа и ради… ради чего? Мнимой надежды на спасение?       Его руки затряслись. Впору было заплакать, но слёз не было.       — Ты ошибаешься, — жёстко отчеканил Адриан, сверля отца взглядом. — За всё нужно платить. Если ты объединишь камни и загадаешь желание… К сожалению, цена слишком высока. А я…       Он посмотрел на бледную мать, на застывшего каменным изваянием Феликса, который стал невольным свидетелем разыгравшейся семейной драмы, затем перевёл взор на ничего не понимающего отца. Пока ещё не понимающего.       — Я слишком хочу жить, — прошептал он, сжимая кольца. — Возможно, это звучит эгоистично. Но не тебе и не мне решать, должен ли я жить или умру. Плагг, трансформация!       Полыхнул зелёный свет. Феликс и Габриэль в шоке взирали на появившегося из него супергероя, а Адриан, не мешкая, ринулся на отца и сорвал с его груди талисманы. А потом, махнув хвостом, ринулся прочь.       Вслед ему неслись крики ярости и ещё какие-то возгласы, но Адриан не слышал ничего. Он нёсся прочь из хладных стен некогда родного дома — боль, ужас и отчаяние подстёгивали его не хуже раскалённого железа. Перед глазами мелькали стены, окна — потом крыши и бесчисленные точки звёзд на ночном небе, которое, пожалуй, было единственным постоянным в его в один миг круто повернувшей жизни.       Хотя…       Было ещё кое-что.       Кое-кто.       Очнулся Адриан только на крыше одной из высоток. Он дышал полной грудью, вдыхая прохладный воздух; лёгкие жгло от боли, но Адриан не видел и не слышал ничего.       — Кот? — раздалось вдруг откуда-то сбоку.       Адриан вздрогнул и чуть было не отшатнулся. И вздохнул с облегчением, когда увидел Ледибаг, которая взволнованно взирала на него с соседней балки. Она прыгнула и очутилась рядом с ним; носа коснулся приятный цветочный аромат, и сердце его радостно забилось: он всё ещё чувствовал себя живым. Это радовало.        — Ты в порядке? — поинтересовалась Ледибаг. — Ты нёсся, как сумасшедший по крышам. Я еле догнала тебя. Что-то случилось?       Тут-то на Адриана и обрушилось осознание всей ситуации. Если до этого момента последние часы он проживал словно в сюрреалистическом сне, то сейчас Адриан понял, что всё, что произошло — было оглушительной правдой.       Он рухнул на колени. Леди тут же бросилась к нему, а он, уткнувшись лбом ей в плечо, начал говорить, захлёбываясь в слезах. Он говорил и говорил, не заботясь о том, что сдал свою личность с потрохами, что вывалил на Леди всё, что накопилось у него в душе не только за сегодняшний день — но и вообще за всё время. Адриан верил, что она не оттолкнёт. Что она поймёт и не будет отчитывать за легковерность.       Он отдал ей и письмо, и талисманы. А потом, помедлив, вложил и кольца в маленькую ладошку.       — Я боюсь убить самого себя, — прошептал он, глядя на Леди сквозь пелену слёз. — Но я так хочу жить… Хотя бы ещё немного.       Она сидела рядом, оглушённая, обескураженная. А потом, всхлипнув, бросилась ему на шею, крепко прижимаясь к нему всем своим дрожащим телом.       — О, Адриан, — Леди погладила Адриана по голове и прижалась лбом к его щеке. — Тебе столько пришлось пережить сегодня, мой Котёнок. Мне так жаль, что меня не было там с тобой.       — Там не было ничего интересного, — пробормотал Адриан, обнимая её за талию. — Вряд ли тебе пришлось бы по душе видеть… слышать… — его голос задрожал, и он зажмурился, сглатывая противный комок в горле.       — По крайней мере, ты был бы там не один на один с правдой.       Леди целовала его мокрые щёки и пыталась успокоить, хотя сама вздрагивала и плакала вместе с ним. И он был счастлив, что хотя бы кто-то был рядом, хотя бы кто-то разделил с ним эту воющую боль в груди; Адриан так и не понял, что двигало Феликсом, когда тот решил всё рассказать ему. Возможно, просто желание сделать больно. Уничтожить его и его отца. Всё-таки неприязнь Феликса по отношению к Габриэлю ощущалась за километр.       — Идём домой, — прошептала Ледибаг, вырывая его из мучительных дум.       Адриан помотал головой и жалобно посмотрел на неё.       — Я… — прохрипел он и, откашлявшись, продолжил: — Я не хочу туда возвращаться. Я не могу…       Леди прижала пальчики к его губам, покачала головой и улыбнулась.       — Не к тебе домой. Ко мне домой. Мне ещё нужно вернуть талисманы в шкатулку, а тебе — хорошенько поспать.       Ещё с утра Адриан не поверил бы своему счастью, стоял бы на ушах, заяви ему вдруг Леди такое. Но сейчас он мог только устало кивнуть, соглашаясь, и медленно двинуться следом за ней по крышам, ещё хранящим тепло мучительного дня.       И, если честно, Адриан даже не удивился, когда они приземлились на крышу пекарни TS, а розовые искры магии, схлынув, открыли его взору заплаканную, но уверенно смотревшую на него Маринетт. Наверное, потому что в глубине души он догадывался об этом.       — Идём, — она взяла его за руку и потянула вниз, в комнату. — На улице становится прохладно.       И он вверил себя заботе своей Леди. Она заставила его лечь в кровать, укутала в плед и принесла горячее молоко с круассанами. И всё время находилась рядом, даже когда Адриан мог только бессильно смотреть в потолок и рисовать себе не очень радужные перспективы собственного будущего. Что ему делать дальше? Как жить? Кем себя воспринимать?       — Нам нужно навестить твою маму, — серьёзно сказала Маринетт, когда он поделился с ней своими переживаниями. — Я думаю, она и в самом деле может быть жива… Пока ещё жива. Но время на исходе.       Он тяжело вздохнул; хотел отвернуться, но Маринетт притянула его к себе, и Адриан, не смея отказать себе и ей, уткнулся лицом в её грудь. Пожалуй, это было самое лучшее место на свете, где он хотел бы прожить всю свою оставшуюся жизнь. Даже если это будут жалкие пару часов. Или внушительные десятки лет.       — Я не хочу видеть отца, — пробормотал Адриан. — И Феликса. Зачем он мне это рассказал?       — Я не думаю, что он хотел сделать тебе больно, — задумчиво проговорила Маринетт. — Мне кажется, он делал это, потому что… сочувствовал тебе. И прекрасно тебя понимал.       Потом они молчали; долго-долго лежали, обнявшись. Сон не шёл. Однако успокоение хоть и медленно, но верно возвращалось в душу Адриана. И если ему вскоре суждено оставить этот мир, он будет помнить — где бы он ни оказался потом — вот эти тихие ласковые минуты и нежность объятий любимого человека.       Вскоре Морфей всё же настиг их. Убаюканные мерным дыханием друг друга, измотанные, они уснули. И спали довольно долго, если бы только противная мелодия входящего звонка не потревожила их сон.       Оказывается, это был отец.       — Что ему нужно? — нахмурившись, Адриан слишком сильно сжал телефон в руках. — Я не хочу разговаривать с ним.       — Ты не должен этого делать, если не хочешь, — мягко заметила Маринетт.       Габриэль, видимо, считал иначе. Он звонил ещё раза три, но, не дождавшись ответа, отправил сообщение:       «Адриан, пожалуйста, нужно поговорить. По крайней мере, вам с мамой. У неё осталось не так много времени».       Сердце громко ухнуло, когда Адриан прочитал эти строки. Маринетт, заглянув в телефон через его плечо, сдавленно охнула.       — Что это значит?       — Он разбудил её, — побелевшими губами прошептал Адриан. — Я…  должен…       Он тут же вскочил на ноги, не заботясь о том, что от таких резких движений может закружиться голова. Покачнувшись, Адриан облокотился о стену рукой.       — Мне надо идти туда.       — Я с тобой, — тут же сориентировалась Маринетт и в мгновение ока оказалась рядом. — В этот раз ты будешь там не один.       Она взяла его за руку и ласково сжала, показывая, что рядом и никуда не денется. Адриан слабо улыбнулся ей. От трогательной заботы Маринетт у него щемило сердце. Ему не хотелось оставлять её в этом мире без себя.       — Идём, — кивнул он, шумно вздохнув.       Они трансформировались, и вскоре уже были на крыше одного из домов рядом с особняком Агрестов. И если вчера Адриану казалось, что это место буквально пронизано тьмой, то сегодня всё было как будто пронизано лишь усталостью и безысходностью.       В комнате Адриана всё было точно так же, как и вчера. Раскрытый учебник по китайскому, кусочек камамбера Плагга, забытого на столе совершенно случайно — и всё из-за Феликса, который заскочил в комнату и настоятельно требовал пойти с ним.       — Моя прелес-сть, — с довольным бормотанием Плагг улетел доедать кусочек сыра.       Тикки спряталась в сумочку к Маринетт. Квами вообще вели себя слишком тихо и смирно: понимали, что сейчас их хранителям прежде всего нужно самим во всём разобраться.       Прежде чем отправиться в спальню к родителям — а Адриан чувствовал, что мама там — он попросил у Маринетт кольца.       — Пусть она решает, что делать со мной, — глухо произнёс Адриан, дрожащими руками пряча их в карман.       И он был благодарен Маринетт, что она лишь улыбнулась ему и уверенно взяла его ладонь в свою. Без её поддержки Адриану было бы гораздо труднее.       Габриэль даже не удивился, увидев Маринетт, когда открыл им дверь спальни после первого робкого стука. Уголки его губ слегка дёрнулись, когда он заметил, как судорожно они цеплялись друг за друга, и сделал шаг в сторону.       — Я не буду мешать, — глухо проговорил он.       И вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь.       Борясь с эмоциями, Адриан на негнущихся ногах подошёл к постели. Эмили Агрест напоминала потускневшую тень себя — она была, пожалуй, ещё бледнее, чем когда спала в криокамере. Но даже сейчас она нашла в себе силы улыбнуться и протянуть руки к сыну.       Маринетт напоследок сжала его ладонь и отошла в сторону. Тоже не хотела мешать.       — Мама...       Адриан бросился в ласковые объятья матери и задрожал, когда ощутил приятное тепло, окутавшее его. Как же ему её не хватало.       — Ты в порядке, мой мальчик? — она поцеловала его в макушку, и у Адриана защипало в глазах. — Ты уже читал письмо, да?       — Отец тебе рассказал, да? — он поднял на неё голову. — Он из-за этого меня ненавидит? Из-за того, что узнал, что я… из-за меня ты… — рыдания готовы были вот-вот вырваться наружу, но Адриан держался. Он помнил о времени.       — Нет, глупышка, — Эмили улыбнулась и взъерошила ему волосы. — Ему больно из-за того, что он не может спасти меня ради тебя. Я надеюсь, после моего ухода вы сможете поговорить… и поладить.       — Ты знаешь, что он делал, да? — Адриан вытер слёзы. — Как его можно простить? Он причинял боль стольким людям, столько вредил городу. Что лично я ему сделал, чтобы заслужить… такое отношение? Разве я виноват, что я мон…       Эмили прервала его лёгким взмахом руки. Она погладила его по щеке и покачала головой.       — Что ты себе надумал, мой маленький котенок. Я верю, вы обязательно помиритесь. И ты сможешь простить его, — Эмили бросила быстрый взгляд на стоящую у окна Маринетт, которая делала вид, что рассматривала цветы под окнами. — Думаю, ты сможешь понять его. Я видела, как ты защищаешь её, — понизив голос, сказала она. — Ты делаешь всё то же самое, что и он.       Адриан уставился в точку перед собой. Мама была права. Он готов был перевернуть мир вверх тормашками ради своей Леди, ради того, чтобы она была жива, цела и в безопасности. И если бы вдруг с ней случилось то, что и с его мамой… Наверное… Адриан сделал бы то же самое.       Наблюдая за эмоциями на лице сына, Эмили улыбнулась.       — Видишь? — с гордостью в голосе произнесла она. — Ты истинный сын своего отца.       — Сын ли?       И Адриан дрожащими руками достал кольца, а потом вложил их матери в ладонь. Эмили без особого удивления посмотрела на них, а потом отложила на прикроватную тумбочку.       — Это всего лишь кольца, милый, — сказала она. — И не от них зависит твоё будущее, а только от тебя самого. То, каким ты хочешь стать, что хочешь делать и за что сражаешься.       — Я не знаю, кем хочу стать, — глухо отозвался Адриан. — Я не… Я ведь не совсем человек. Я не знаю, кто я.       Эмили покачала головой и положила ладонь ему на грудь, туда, где отчаянно билось молодое сердце, отказываясь принимать тот факт, что из-за одного щелчка оно может быть уничтожено.       — В глубине души ты знаешь ответ. И, хочешь, открою тебе маленькую тайну? Я уверена, больше половины подростков твоего возраста не знают, кем видят себя в будущем, — она задорно подмигнула ему. — И это нормально. Такова суть человеческой природы. Люди отличаются от камня тем, что их каждую минуту, каждую секунду обуревают эмоции. Радость, гнев, нежность, сожаление, отчаяние или любовь. Монстры не испытывают такого. Ты — человек, Адриан. Ты плоть от моей плоти, рождённый мной, чтобы жить. И ты будешь жить. Потому что ты и есть живой.       Адриан сидел, потрясённый, и слушал. Слова матери живительными ручейками вливались в его душу, приятно оседали на сердце, приносили покой.       — Ты позволишь мне уйти, Адриан? — осторожно спросила Эмили, обнимая сына. — Ты позволишь мне стать свободной? Я так долго спала… Я рада видеть тебя таким взрослым, это чудо, что время позволило мне заглянуть одним глазком в будущее. Но дальше тебе придётся идти без меня. Я так устала… Скажи, мальчик мой, я могу вверить тебе свою улыбку?       Адриан, поджав губы, кивнул. Он не ощущал слёз, но они текли по его щекам, обнажая душу, освобождая её.        — Спасибо, — Эмили улыбнулась бледными тонкими губами. — Будь счастлив. Это всё, что я тебе желаю. Потому что свою любовь, я вижу, ты уже нашёл, — и она с благодарностью посмотрела на Маринетт.       Девушка покраснела, потупившись, но всё же подошла ближе и села рядом с Адрианом на постель.       — Спасибо вам, — прошептала она, взяв Эмили за руку. — За то, что вырастили такого замечательного сына. Верного напарника. Моего лучшего друга и любимого.       Эмили со слезами расцеловала их обоих в щёки.       — Несите свой свет в мир. Вы сделаете его лучше.       И она уснула, убаюканная шёпотом ветра и тихим шелестом секундной стрелки на старинных часах. Последний её вздох задрожал и рассыпался, а вместе с ним, как лёгкий хрусталь, раскололся на части тяжкий груз, висевший на сердце Адриана. Кольца снова стали обычными кольцами; синее пёрышко — самым обычным серебристым пером, которое, кружась и подпрыгивая в воздухе, с тихим шуршанием скользнуло в ладони Адриана. Подмигнуло в свете восходящего солнца и рассыпалось золотистыми искрами.       Адриан поцеловал мать в холодный лоб и вместе с Маринетт покинул в один миг опустевшую для него комнату. Габриэль ошеломил его коротким объятием, а потом скользнул в спальню тихой серой тенью; в его глазах стояли слёзы, и Адриану снова стало нестерпимо больно.       Маринетт осторожно взяла его за руку и повела в его комнату.       — Как ты, котёнок? — спросила она, как только они переступили порог.       — Не знаю… — пробормотал он, неловко почесав затылок. — Мне так больно, что она ушла. Действительно,  по-настоящему ушла. Но на душе всё равно легко. Хоть и больно. Мне кажется, я так виноват перед отцом… И перед мамой…       Он не договорил и умолк, отведя взгляд в сторону. Но Маринетт обхватила его лицо ладонями и заставила смотреть прямо на неё; она выглядела грозно, однако в то же время от неё захватывало дух.       — Не ты забрал у неё жизнь. Слышишь? Она подарила её тебе. Дар превыше обладания. Выше зн…       И она умолкла на полуслове, поражённая и растерянная: Адриан, который был не в силах справиться с переполнявшей его сердце любовью к ней, наклонился и поцеловал Маринетт.       — Спасибо тебе.       Он улыбнулся и, прикрыв глаза, прижался лбом к её лбу.       Она засмущалась, но не отстранилась.       — За что?       — За то, что говоришь мне всё это. За то, что ты всегда была рядом. Что помогаешь мне… пройти через всё это.       — Ты и я против целого мира, помнишь? — Маринетт обняла его за шею и поцеловала в ответ. — Мне тоже очень важно, чтобы ты был счастлив, понимаешь? И я буду здесь до тех пор, пока ты не решишь, что хватит.       Адриан отрицательно покачал головой и сжал её в крепких объятьях. Мир, разбитый до этого вдребезги, постепенно восстанавливался для него — по крупице, по маленьким первым самостоятельным шагам и медленным глубоким вдохам. Кислород вливался в его лёгкие, а аромат духов его Леди щекотал ноздри. Ещё никогда Адриан не чувствовал себя таким живым, как сейчас.       У него ещё впереди много времени, чтобы разобраться с прочими — без сомнения — немаловажными делами. Но самым главным для него было чувствовать пульс Маринетт под пальцами, слышать её сбившееся дыхание, когда он гладил нежную шею, касался мягких полушарий девичьей груди.       — Я никогда так не скажу, — прошептал он, касаясь губами её губ. — Ты нужна мне. Всегда.       Он был жив.