Моральный компас

Дин заводит этот спор уже не в первый раз. Сэм, честно говоря, порядком от него устал, о чем прямо и говорит, но брат не успокаивается. Резко прижимает его к стене мотеля, держа за грудки, и в сотый раз повторяет, что они должны разыскать эту чертову душу, и если Сэм сейчас не понимает, зачем это нужно, то потом поймет. А пока должен просто довериться старшему брату, он знает лучше. Сэм долго вглядывается ему в лицо, в беспокойное выражение в глазах, и наконец вскидывает брови. — Ты хочешь меня, — невпопад отвечает он. — Чего? — от неожиданной смены темы теряется Дин. Сэм вглядывается в лицо брата. Как он не понимает, что отсутствие души делает Сэма лучше, во всех смыслах лучше? На его глазах нет этой пленки моральных устоев и прочей чуши, которая мешает людям увидеть суть вещей. Теперь Сэм видит. Теперь Сэм видит все. У Дина расширенные зрачки, чуть учащенное дыхание, да и сердце наверняка бьется быстрее обычного. А еще Дин чуть краснеет. Самую малость, так что Сэм бы и не заметил или не придал значения. Но у него нет души, только цепкий взгляд и холодный разум. — Лучше, — продолжает Сэм. — Ты любишь меня. Хватка Дина ослабевает всего на пару мгновений, но этого достаточно: Сэм резко выворачивается, заламывает руку брата тому за спину и с силой впечатывает его в стену. У Дина дух выбивает, и ему требуется время, чтобы прийти в себя, но Сэм не собирается давать даже лишней секунды. Прижимается сзади и держит крепко, до боли крепко, так что у Дина потом следы на руках останутся. Только так он не вырвется. Уж Сэм-то знает, что не стоит недооценивать брата. — Сэм! — сдавленно вырывается у Дина. — Ты за этим хочешь вернуть мою душу? — резко спрашивает тот. — Чтобы я мог полюбить тебя в ответ? — Сэм, прекрати, — предупреждающе рычит Дин. — А что, если не полюблю? Сэм позволяет тишине тяжело разлиться в воздухе, заполнить легкие удушающей волной, пока он прижимает свободную руку брата к стене, накрывает ее своей широкой ладонью, пальцы между пальцев. Он почти может слышать, как забилось сердце в груди Дина, и видит, как дергается его кадык — брат нервно сглатывает. Сэм усмехается. Кто бы мог подумать. И как это он раньше не увидел? Ах да, душа. Ему бы и в голову не пришло, что старший брат может хотеть чего-то столь извращенного. Это не принято у людей. Запрет. Табу. Плевать. — У каждого человека должна быть душа, вот и все. Пусти. — Как умно с твоей стороны не отрицать очевидного. Сэм видит, что брату тяжело и, наверное, в определенной степени неприятно, но, увы и ах, это волнует его гораздо меньше того, как тело Дина реагирует на такую близость. Как он напряженно следит за пальцами Сэма, медленно скользящими между его собственными вверх-вниз. Как волоски на руках поднимаются, как губы чуть приоткрываются, как дыхание перестает быть ровным. У Сэма все, в сущности, просто. Его не мучают угрызения совести и мораль, правила эти все и прочая, прочая, прочая. Ему по-исследовательски интересно. Он помнит обо всех табу и запретах, но искренне не понимает, почему они существуют. Что такого? Дин — вот. Можно сказать, в открытую напрашивается. Не вырывается даже. — Рука немеет, — рычит брат. — Отвали от меня. — Если бы у меня была душа, я бы отвалил, — замечает Сэм. — И ты бы никогда не узнал, что это такое, — он вжимает Дина в стену сильнее, трется пахом о задницу брата, — когда я делаю вот так. Давай, Дин, чего такого? Ты же сам хочешь, — мурлычет Сэм на ухо Дину. Тот протестующе дергается, но младший брат держит крепко. Сильно. Правая рука и правда начинает неметь. Сэму явно все равно. У него что-то свое в голове происходит, и Дину это совершенно не нравится. Потому что если он и хотел чего-то такого, то, ну, не вот так. Черт. — Мы братья. Дину даже не требуется смотреть, чтобы представить, как Сэм закатывает глаза. — Предрассудки, — у него низкий голос, Дин его таким никогда не слышал. Низкий, глубокий, властный — интересно, это отсутствие души его таким сделало? Или просто младший братишка вырос, а Дин пропустил момент, когда тот научился клеить все, что движется, одной лишь фразой? — Видишь, Дин, опять: была бы у меня душа, я бы даже не заметил, как ты меня хочешь. Ты ходил бы, смотрел на меня жадно, а я бы со всеми этими моральными устоями и не подумал бы. Дин молчит. Сэм улыбается уголками губ. У него дьявольская усмешка, когда без души. В ней нет искорки, нет того мальчишеского веселья, которое было раньше — это все заслуга отсутствующей эфемерной субстанции, которую Сэм, если уж начистоту, не горит желанием возвращать. Пока что. Сегодня у Сэма совершенно другое, новое и незамутненное желание. — Хочешь, я тебя поцелую? — вдруг спрашивает он. Дин дергается, Сэм толкает его плечом в плечо. — Будешь вырываться — не буду целовать вообще. Хочешь жестко? Дин не очень понимает, эта бездушная сучка издевается или серьезно недоумевает. В любом случае, был бы свободен — врезал бы по челюсти за все хорошее. — Давай, Дин, расскажи мне, как ты хочешь, — почти ласково урчит Сэм ему на ухо. — Я могу видеть, что ты хочешь, я не могу прочесть твои мысли, чтобы узнать, как. Я бездушный, но не телепат. — Отвали, — Дин предпринимает еще одну попытку вырваться. Сэм держит. — Расскажи мне, как, — с нажимом говорит он, — и я дам тебе то, чего ты хочешь. Дин молчит и морщится от неприятного ощущения в руке. — Если ты не расскажешь, я не дам, — слышит он задумчивый голос брата сзади. Дин чувствует, как давление слабеет на пару мгновений, и уже радуется, что этот непонятный диалог, если его можно так назвать, наконец закончился, но нет. Сэм до боли прижимает его к стене, заломленная рука откровенно немеет, грудь сдавливает, так что Дину становится тяжело дышать, и — черт побери — он задницей чувствует горячий член брата. И это сквозь все слои ткани. Господи помилуй. — Я возьму сам, и тебе не понравится, — а вот теперь тон у Сэма опасный, и он не шутит. Совсем не шутит, вдруг отчетливо понимает Дин. — Поэтому лучше расскажи. — Поцелуйменя, — скороговоркой выдает он. Ладно, бездушный ты сукин сын, твоя взяла! Да, Дин хочет и любит брата. Да, обычно его останавливают моральные устои человеческого общества, на которые тебе, сучка, плевать с настолько высокой колокольни, что ее верхушка теряется где-то за облаками. Дин понял. Дин, кажется, сдался. — Так-то лучше, — он слышит улыбку в голосе брата. — Если я разверну тебя, будешь вырываться? Дин чувствует прилив сил. Пока Сэм будет его разворачивать, он десять раз успеет вырваться. Если повезет, то успеет и сбежать без особой драки, хотя лучше вырубить это чудовище, так будет надежнее. Сэму срочно нужна душа. — Будешь? — надавливает на него тот. — Нет, — хрипит в ответ Дин. Сэму срочно, очень срочно нужна душа. То выражение, на которое натыкается Дин на его лице, развернувшись и прижавшись спиной к стене, откровенно пугает. Это похоть в чистом виде, без примеси привязанности, любви или чего-либо еще, хоть чего-нибудь — радости, грусти, трепета, сомнений. Никаких искорок в глазах, только темнота. Даже полуулыбка на губах — и та пустая, всего лишь движение губ, не более. Дин смотрит на брата широко раскрытыми глазами и совсем не узнает. Черты лица как будто другие. Те же, но неуловимо чужие. Это не его Сэмми. Это — Сэм. Сэм больше не держит его, только облокачивается о стену левой рукой, а правой гладит брата по скуле. Касание механически-нежное, просчитанное, и Дин чувствует это, но оно все равно приятно, и он невольно прикрывает глаза. Сэм целует его осторожно, совсем не так, как ожидал Дин. Не мягко, отнюдь, но и совсем не жестко, и поцелуй этот тоже просчитан — в первые мгновения. Дин сначала не отвечает, не может разобраться, стоит ли и что вообще происходит. Сэм же увлекается, и вся нарочитость куда-то девается, остается только страсть. Поцелуй начинает жечь губы, хотя Сэм даже не лезет языком, и Дин думает, что это, наверное, с непривычки. Или хрен его разберет, с чего. Еще Дин думает, что надо оттолкнуть брата, пока не случилось что-нибудь страшное. В следующее мгновение язык Сэма таки скользит ему в рот, и Дин забывает все свои мысли за последние две недели. Ох, черт, да?.. Что ж ты делаешь, сучка бездушная... Сэм чувствует, как брат обмякает у стены, опирается о нее как-то обессиленно, и это очень забавный эффект, но ему не до смеха. То, что началось как чисто исследовательское, постепенно приобретает совсем иной характер. Сэму и самому хочется, и уж его-то точно ничто не останавливает. Он позволяет похоти и страсти руководить своими действиями, целует настойчиво и напористо, лижет рот Дина, придерживая его за заднюю сторону шеи. Тот не слишком-то и сопротивляется уже, гладит чужой язык своим, сначала неуверенно, словно не знает, хочет ли этого или все-таки надо остановиться. А потом — черт с ними, с табу и запретами. А потом — его руки обнимают брата за талию, притягивают к себе. Занемевшая от залома правая еле шевелится, но плевать. Сэм прерывает поцелуй мгновенно и жестко берет Дина за запястья. — Нет, — просто говорит он. — Стой смирно. — Но!.. — Или попроси меня. Дин смотрит упрямо и исподлобья. Чертова бездушная сучка ухмыляется. Он что, хочет, чтобы Дин обо всем просил? Это он называет «дам тебе то, что ты хочешь»? Сукин сын. Сэм чуть склоняет голову к плечу, словно ждет чего-то, и Дин понимает, что или ему придется смириться с правилами игры на сегодня, или бездушная тварь в обличье брата исполнит свою недавнюю угрозу. Вот уж чего Дину точно не хочется. Он сглатывает, делает глубокий вдох и, прикрыв глаза, цедит: — Поцелуй меня и обними. — Плохо просишь. Ты же меня любишь. «Сэмми люблю, тебя — нет», — думает Дин. — Обними меня, — он чувствует, как горячие ладони брата скользят по его бокам, обнимая за талию, — и поцелуй. На этом пытка словами не заканчивается. — Куда? — Сэм, блядь! — срывается Дин. Сэм смеется хрипло и низко, почти урчит, словно бы чего-то подобного и ждал в ответ, и обнимает брата крепче. У Дина вкусные губы и горячий рот, и он с ними еще не закончил, но вместо этого Сэм склоняется и целует брата в скулу, в линию челюсти, в шею, наконец. Поцелуи жадные и жаркие, и у Дина к мурашкам в занемевшей правой руке присоединяются мурашки совершенно иного рода по всему телу. Они каскадами сбегают вниз по спине, собираются в районе поясницы, где уступают место горячей волне, медленно стекающей в пах. Черт тебя дери, бездушный ты сукин сын, будь ты трижды проклят, но целоваться ты умеешь. Дыхание Сэма щекочет шею, Дин закидывает голову назад и закрывает глаза. О да. Горячие пальцы лезут ему под рубашку, касаются боков, скользят по спине, гладят впадинку вдоль позвоночника. Плевать, что бездушный. Мурашки, мурашки искорками разбегаются по коже от малейших прикосновений. Может, так даже лучше. О да, Сэмми. — Сэмми, — выдыхает Дин вслух. — Да? — Сэм отрывается от его ключицы, смотрит на то, как на коже наливается лиловый засос, а потом поднимает темный взгляд. — Ты чего-то хотел? — Нет, — Дину сложно, слова — не его конек. — Врешь. Дин прерывисто выдыхает и кивает: «Вру». — Мне опять тебе пригрозить, чтобы ты заговорил, Дин? — нарочито скучающим тоном спрашивает Сэм, хотя Дин знает: не ему одному тут теперь хочется. — Что такое? Дин качает головой. Ничего. — Хочешь поцеловать меня сам? Давай поменяемся, может, тогда ты перестанешь быть таким скованным. А то это как-то даже грустно. Всего пара движений — и теперь Сэм прислоняется к стене спиной. И вроде бы вот он — шанс сбежать, огреть сукиного сына по голове и метнуться прочь, искать душу Сэмми, но Дин не предпринимает никакой попытки к побегу. Бездушная сучка все просчитала: после такого Дин уже никуда не пойдет. После такого он слишком возбужден, так что его и без того не самый идеальный моральный компас сбивается и крутит стрелкой беспомощно с «правильно» на «неправильно». — Я весь твой, Дин, — шепчет Сэм. — Никаких комплексов, предрассудков и ограничений. Все, что хочешь. Только скажи. Гори оно все синим пламенем, понятно? Гори. Оно. Все. Дин целует Сэма жадно сначала в губы, как будто не может напиться поцелуем, а когда устает тянуться, спускается к шее. Сэм едва слышно смеется, довольно и развязно — это заводит, Дин прикусывает кожу, втягивает в рот, просто касается губами, и его пьянит происходящее лучше виски, лучше, чем смогла бы какая-нибудь наркотическая дрянь, которой он никогда не интересовался. Лучше, чем что-либо еще. Сэм не трогает его ни пальцем, только прикрывает глаза с явственным выражением наслаждения на лице. Для этого душа не нужна. Наслаждаться можно в любом состоянии. Пальцы Дина тянутся к пуговицам на рубашке Сэма, расстегивают их сбивчиво, но быстро одну за другой. Сэм усмехается, наблюдая за братом сверху. Тот не отрывает рта от его кожи, скользит губами жадно по ключице, прикусывает, лижет. Дорвался. Сдался. Сэм не сомневался, что так и будет. С самой первой секунды не сомневался. Дин никогда не умел противостоять искушениям, особенно таким. Сэм знает, что хорош. Даром, что ли, ему с готовностью отдается столько девиц, стоит только кинуть правильный взгляд. Вот и брат не смог отказать. Пекся о душе, а не устоял перед телом. — Куда это ты полез? — почти ласково спрашивает Сэм, когда последняя пуговица оказывается расстегнута, и руки Дина скользят по его торсу, касаются сосков, зажимают их на секунду меж двух пальцев, а потом идут ниже и ложатся на талию. Так собственнически. Сэм вновь смеется. — Забыл, кто тут главный? Неважно, кто стоит у стены, важно... Эй! — Сэм хватает брата за волосы и жестко отрывает от себя. У того — алые губы и шальной взгляд. Дин облизывается и усмехается снизу вверх. Он только что укусил Сэма за сосок, не слишком сильно, так, для пробы, что будет. — Кусаться вздумал? Уверен? Сэм смотрит Дину в глаза долго и пристально. У него самого темный взгляд и сбившееся дыхание, а Дин — сам не свой, дикий, опустившийся, отринувший все принципы, какие только нашел внутри. Сэму нравится это зрелище. А еще ему нравится, как выглядят губы брата после стольких поцелуев, его попытки вернуть себе главенствующую позицию. К счастью или нет, он знает, как с этим бороться. — Давай я расскажу тебе, чего ты хочешь, пока твой рот занят? В глазах Дина зажигаются тревожные огоньки. Сэм надавливает ему на плечи, заставляя опуститься ниже и за затылок приближает его лицо к себе. — Целуй, не останавливайся. Дин смотрит на него горящими глазами, звериными, безумными почти, тревога уходит с его лица не совсем, но он подчиняется. Верит. Даже бездушному — верит. Сэм чуть улыбается уголками рта, когда чувствует горячий и влажный поцелуй в солнечное сплетение, а потом ниже — в живот, и еще ниже. Недолго же ты упирался, Дин. А так вдохновенно вещал, что Сэму нужна душа. Может, и не нужна вовсе? Может, это просто тебе так привычнее? А то смотри, как хорошо выходит. К обоюдному удовольствию. — Ты хочешь опуститься передо мной на колени. Давай, падай до конца. И Дин падает. — Молодец, — Сэм гладит брата по волосам, смотря сверху вниз. У него обманчиво-спокойный, властный голос, низкие интонации и одуряющая манера перекатывать слова на языке. Все это гипнотизирует и подчиняет похлеще колдовских штучек. Дин покрывает кожу брата жадными поцелуями, но словно ждет подсказки. Или толчка. Ему достаточно самого маленького, а дальше он уже сам. Сэм это знает. Ему ли не знать. Вся власть мира, кажется, сейчас в его руках. Или, скорее, в голосе. В каждой вкрадчивой интонации и осторожно подобранном слове. Очередной поцелуй обжигает кожу, и Сэм заставляет Дина отстраниться, потянув его за короткие волосы. Тот понимает намек и смотрит, задрав голову. Облизывает губы. Знает, что ждет дальше, но все равно хочет услышать слова, которые не может произнести сам. — Хочешь взять в рот? — голос Сэма остается таким же искушающим, а взгляд падет на губы Дина и остается там. — Хочешь попробовать меня на вкус? Может, у тебя была какая-нибудь такая грязная мечта? Хочешь, чтобы я держал тебя за голову и толкался в рот? Или хочешь сам поработать языком? Дин чуть качается вперед, стоя на коленях. Ведет горячими ладонями вверх по бедрам Сэма, тянется к ширинке, но тот перехватывает брата за запястья. Играет, сучка. Все еще играет. Да когда же это уже закончится. Когда ему крышу снесет так же, как Дину — уже? От запаха, от теплой кожи под губами, от темного взгляда и обволакивающего голоса? Что для этого нужно сделать? — Придется сказать, Дин. Дин чуть не рычит от досады. Да сколько можно! — Ты мой брат, достаточно того, что я это делаю. — Предрассудки, — певуче отзывается Сэм и смеется, чувствуя цепкую хватку на своих бедрах. — Сделай мне приятно, я хочу услышать, как ты хочешь. Сколько раз Дин сам говорил нечто подобное очередной девице — не счесть. Сколько раз он оказывался с принимающей стороны? Ни разу. Все это достаточно странно и даже как-то унизительно — стоять вот так на коленях перед братом. Дин упирается лбом тому в живот и закрывает глаза. Что мешает ему вести себя с Сэмом так же отвязно, как с любым другим человеком в постели? Осознание того, что это — брат? Даже если и без души? Дин не знает. У Дина внутри — каленое железо, которое медленно плавится и капает вниз, ему жарко и как-то тошно. Сэм гладит его по голове, но без нежности. Чуть механически. Пальцы скользят сквозь короткие волосы, ерошат их, хватают на мгновение, а потом отпускают — и заново. Стрелка морального компаса совершает последнюю отчаянную попытку удержаться на отметке «неправильно». — Дин, — спокойно зовет сверху Сэм. Стрелка качается. Слетает с оси. — Сучка, — чуть хрипло смеется Дин, а потом, подумав, добавляет: — Бездушная. И целует под пупком. — Ну так что? — Ты тоже меня хочешь, — снизу вверх смотрит Дин и улыбается самой очаровательной из своих улыбок. У девушек от нее подгибаются колени, Сэм лишь усмехается уголком рта и кивает: продолжай. — Тебя не достало играться? Точно сучка бездушная. Поставил Дина на колени — теперь терпи. Сэм наблюдает за ним внимательно, останавливает руку, гладящую по волосам. Дин картинно ведет кончиком языка по верхней губе и шевелит бровью, ухмыляясь. Гореть так гореть, ему уже нечего терять, только приобретать. Для начала — тело, потом, если повезет, то и душу. — Я терпелив, — с опозданием отзывается Сэм. — Продолжай. Дин молча расстегивает и тянет его джинсы вместе с бельем вниз. Чувствует, как брат хватает его за короткие волосы. — Говори. Спокойствие в голосе Сэма дает трещину, но он еще держится. Только на лице разливается облегчение, и Дин прекрасно понимает, почему: опускает взгляд на налитый кровью член брата и чувствует, как пульс учащается от одного только вида. Допустим, это не первый раз его мечты, но все свои мечты Дин уже похоронил давно и с концами. Говорить ничего он не собирается — достало. Вместо этого тянется ртом к головке, пока пальцы Сэма до боли хватают его за короткие волосы. Но их недостаточно, чтобы намотать на руку и оттянуть, поэтому Дин добивается своего: берет в рот, скользит языком, слизывая выступившую смазку, и на мгновение поднимает взгляд на лицо брата. Тот смотрит вниз, в глазах — горящая тьма. Сэм больше не играет, Дин прав: у него тоже есть предел терпения. Он терпелив, и он хотел искусить брата, заставить признаться в собственных желаниях, и у него получилось. А теперь — теперь Сэм просто хочет секса. Жизнь проста, если без лишних чувств и правил. Его накрывает блаженством, когда ноющий от возбуждения член входит в горячий влажный рот Дина, но останавливаться на этом — увольте. Сэм позволяет брату какое-то время неловко сосать. Тот явно входит во вкус: прикрывает глаза, движется ртом по длине члена, обхватывает губами плотно, заглатывает настолько, насколько может. Все это приносит незамутненное наслаждение, волнами поднимающееся вверх и спадающее вниз новыми потоками жара и желания. Дин старается, лижет усердно и соблазнительно, помогает себе рукой: хватает чуть крепче, чем нужно, размазывает слюну по всей длине, дрочит ритмично и в такт движениям языка. Сэм понимает, что соскальзывает в темноту, прочь от напускного спокойствия и четкого осознания, что происходит, соскальзывает туда, где только темно-красные волны желания и плавящая внутренности страсть. Он не замечает, в какой момент срывается. — О да. Дин замирает на мгновение, нутром чуя, что сейчас что-то будет, а потом большие ладони Сэма ложатся ему по обе стороны головы, и все, что он успевает сделать — это открыть рот шире, когда брат начинает вбиваться ему в глотку. Толчки резкие и глубокие, отчаянно-беспощадные, и где-то наверху Сэм закидывает голову назад, прикрывая глаза от блаженства. У Дина слезы наворачиваются на глаза с непривычки, но он терпит молча и не дергается, потому что знает — этой бездушной сучке все равно. Пока не насладится — не отпустит. Магическое слово «эмпатия» сейчас вряд ли возымеет над ним хоть какую-то власть. Не когда его член врывается в рот Дина, растягивая губы, раз за разом, раз за разом, раз за... Сэм рывком поднимает его с колен, да так неожиданно, что у Дина темнеет в глазах и прыгают маленькие белые точки. Но это, пожалуй, занимает его сейчас меньше всего. Сэм крепко прижимает его к себе, жарко целует в шею, заставляя склонить голову к плечу, лижет солоноватую кожу, прикусывает. Пальцы его скользят под рубашкой Дина, неласково тянут за соски, отчего тот невольно напрягается. Это и без того непривычно, а когда так грубо — почти на грани с неприятным. Но все дело весьма скрашивают губы Сэма на его шее, и Дин мгновенно забывает о том, что ему что-то там не нравится. Сэм отталкивает брата от себя на мгновение, чтобы стянуть с него рубашку и не снять даже, а содрать футболку через голову, а потом прижимается вновь. В какое-то мгновение скидывает одежду с себя легко и ловко, так что Дин даже не успевает заметить. Сэм придерживает его одной рукой за шею — несильно, но так, что у него не возникает желания дергаться куда-либо. Хотя у него бы и без того не возникло: момент, когда можно было отстраниться и прекратить, давно утерян. Теперь Дин сам расстегивает на себе джинсы и неловко, торопливо выворачивается из них. — Хороший мальчик, — низкий шепот Сэма на ухо посылает мурашки вниз по позвоночнику. — Не страшно? На мгновение Дину чудится, что в голосе брата проскальзывает забота, но нет — всего лишь очередная игра: Сэм хрипло смеется и дышит ему шумно в затылок, потираясь возбужденным и обжигающе-горячим членом о задницу. Нет тут ни заботы, ни ласки, ни привязанности, только слепая страсть, обволакивающая, словно патока, дурная и темная, и — заводящая так, что Дин едва может терпеть. Тянется рукой к своему уже давно стоящему члену, наконец выпущенному на свободу, но Сэм перехватывает его руку и отводит в сторону. — Когда я скажу. В этот раз Дин действительно рычит от досады, но не может не признать — во властности Сэма есть своя определенная прелесть, только непривычно очень. Он не из тех, кто обычно подчиняется, это он зачастую диктует правила. Но у Сэма явно свое мнение на этот счет, и Дин слишком заведен и возбужден, чтобы спорить, а потому плывет по течению и лишь изредка сопротивляется. Течение сильное. Оно несет вперед неумолимо. Сэм толкает его между лопаток в сторону хлипкой мотельной постели, Дин делает пару шагов по инерции и думает, что вот это — вот это уже действительно страшновато. Но сомнений нет, они уже давно сгорели в том же огне, что поглотил и моральный компас, и все табу. Дин останавливается у края постели, ставит одно колено на матрас и оглядывается на брата, взгляд настороженный и неуверенный. Сэм молча кивает ему, мол, не останавливайся, вперед. Чего теперь-то медлишь? Дин лезет на кровать, Сэм остается стоять какое-то время, а потом качает головой и забирается следом. Толкает брата в бок резко и грубо, с легкостью переворачивает на спину и подтягивает к себе, устраиваясь между ног. У того широко раскрытые глаза — напряжен, так не пойдет. Сэм усмехается уголком рта. Так совсем не пойдет. Так брату будет больно, а ему самому — не совсем приятно и чересчур тесно. Тесно должно быть слегка, так, чтобы было приятно заполнять эту тесноту собой, а потом оставлять после себя чуть растянутую пустоту, чтобы заполнить ее вновь. Сэм не торопится: гладит брата по торсу горячими ладонями, ложится сверху, целует припухшие после минета губы. Дин тонет в поцелуе, закрывает глаза и позволяет себе потеряться. У брата, кажется, какая-то бешеная температура тела, руки обжигают, губы, язык — все слишком горячее. Черт его разберет, что это за приступ нежности такой, но Дин согласен на все сейчас. Он целует брата истово, глубоко, так безумно, что даже у бездушного Сэма сбивается дыхание и заканчиваются комментарии. Два члена трутся друг о друга, зажатые меж тел — сладкое предвкушение скапливается истомой внизу живота. Сэм держит Дина за запястья, пришпиливая к кровати, прижимается пахом почти до боли тесно, а потом вдруг отстраняется. Ведет сначала большим пальцем по влажной нижней губе Дина, а затем — указательным, ныряет им в рот, а потом добавляет к нему средний и еще чуть позже — безымянный. Дин послушно лижет пальцы, слишком захваченный моментом, чтобы задумываться о том, зачем это делает и что именно сейчас будет. Сэм не упускает момента, чтобы напомнить: — Столько пальцев сейчас будет в тебе, — он прикусывает ему мочку, скользит языком по краю уха, отчего Дин закрывает глаза и сдавленно стонет. — А потом я трахну тебя. Сэм делает холостой толчок, проезжаясь тяжелым членом по животу Дина, и тот хватает его за предплечье свободной рукой, с силой сжимая пальцы. Сэм смеется и влажно, поощрительно целует брата в щеку, вынимает пальцы из его рта — губы красные и припухшие, так и манят к себе, но у Сэма есть дело важнее. Он сплевывает на пальцы еще, отвлекает Дина горячим поцелуем в шею и без лишних церемоний входит в него одним пальцем. Тот напрягается, кольцо мышц сжимается, но Сэм кусает его в шею, низко рычит приказ расслабиться, и брат неимоверным усилием воли подчиняется. Сэм целует его много и часто, отвлекает, чтобы не напрягался, даже руку отпускает, трется членом и его член, посылая искорки наслаждения разбегаться по всему телу, и двигает сначала одним пальцем, потом — двумя. Дин забывается, откидывает голову назад, ему непривычно, но есть в этом какой-то извращенный кайф, и — эй, слышите? Плевать ему, насколько это немужественно. Когда он чувствует третий палец Сэма в себе, все, что остается — это застонать. Протяжно, низко, с удовольствием. Сэм шепчет ему что-то на ухо, но Дин не слышит, он усилием воли держит тело расслабленным, концентрируется на поцелуях и на плавящем касании члена о член, на том, что это, черт побери, Сэм, Сэмми, сучка бездушная, плевать, на все плевать, души нет — плевать, пока горячая кожа касается его, пока на животе скапливается лужица его же собственной смазки, пока пальцы толкаются в него ритмично и — и недостаточно. — Как же долго ты меня хотел, — шепчет ему на ухо Сэм, вынимая пальцы и сплевывая на ладонь, — чтобы завестись так легко. Слюна, хоть и теплая, кажется прохладной на колом стоящем члене. Сэм вынужден подняться, уйти от уха Дина, по чьим щекам уже разлился румянец от удовольствия. Он устраивается удобнее между ног брата, бесцеремонно подтягивает его к себе и без предупреждения входит. Чувствует, как растягивает Дина с каждым миллиметром, несмотря на упражнение с пальцами, и это приятное чувство жара и какой-то полноценности выбивает дух даже из Сэма. Сердце колотится в груди, разгоняя гормоны в крови, и это ощущение прекрасно в своей чистоте: никаких примесей эмоций, только незамутненная страсть, плавящая, опасная, темная. Бездушная. Сэм двигается сначала немного, потом все больше и больше, толчки резче и резче, ритмичнее, беспощаднее, пока он не начинает вбиваться в брата весь, целиком. Дин под ним не жалуется, только впивается пальцами в матрас, закидывает голову и стонет, как заведенный. Сэм чувствует себя маленьким локальным божком — языческим, которому приносили жертвы на красивом тесаном алтаре. Мотельная кровать мало походит на алтарь, но без разницы: мир мешается в толчках, напряжении Дина и величавой властности Сэма, который держит его за талию, смотрит сверху вниз жгучим взглядом. Темнота из его глаз выплескивается с каждым толчком и разливается в загустевшем воздухе. Сэм без труда поддерживает бешеный ритм, вертит Дина, как хочет: то закидывая его ноги себе на плечи, то ложась сверху, то поднимая к себе, заставляя приподниматься и насаживаться почти самостоятельно. Дин слушается, безумный, горячный, почти не отдающий себе отчета о происходящем. Сухая и жаркая кожа покрывается потом, длинные волосы Сэма липнут к коже, голос Дина хрипнет от стонов, пальцы оставляют синяки на бедрах, губы — засосы по всей шее, и если бы кто рассказал старшему, что секс с бездушным младшим будет таким — он бы не стал ломаться. Член Сэма растягивает его чересчур сильно, внутренности жжет болью, но наслаждение тоже льется через край, Дин закусывает губу и тянется рукой к своему члену, но даже сейчас брат следит и грубо хватает его за руку. Тянет ее ко рту, целует запястье, прикусывает кожу, словно хочет испить крови, и вбивается, толкается внутрь и наружу, дыша рвано и тяжело. Дин не может больше, ему слишком хочется коснуться себя, но Сэм не выпускает его рук, ведет кончиком языка по среднему пальцу, усмехается и берет в рот. Дин чуть ли не кричит. — Сэмми, пожалуйста!.. Сэм будто не слышит брата — водит его пальцем то внутрь рта, то наружу, лижет кожу языком, проводит по краю ногтя, вбирает в рот до самой костяшки. Играется. Сукин сын. Сейчас? — Пожалуйста! — стонет Дин. — Да-а... ай мне... После кратких раздумий Сэм выпускает его палец изо рта, отталкивает от себя руку и нависает над братом, упираясь в постель руками. Толкается не так глубоко и гораздо быстрее, прикрывая глаза от удовольствия. Дина дерет изнутри от этих толчков, он не может больше терпеть и не знает, куда деться, ощущений слишком много, и они слишком интенсивны. — Что тебе дать? — Дин готов кончить от одного голоса Сэма сейчас. — Я хочу кончить, пожалуйста, Сэм, пожалуйста, — отчаянно просит он. — Терпи, — просто бросает брат. Мир соскальзывает на волне ощущений и ухает куда-то в горячую темно-красную бездну, Дин чуть выгибается, но Сэм жестко прижимает его к постели, кусает в плечо, словно зверь свою суку. Пару мгновений Дин падает куда-то вниз, а потом чувствует, как напрягается брат, и почти ощущает, как электризуется воздух вокруг. Когда стонет Сэм, вибрация от этого звука посылает волну мурашек по телу Дина, и это — единственная связь с реальностью сейчас, которая у него есть. Он чувствует, как струя спермы бьет внутри, ощущение приятной, неправильной заполненности топит его, утягивая на самое дно. Хочется открыть рот и попросить: ну теперь-то можно? Но нет сил, ничего нет, только голые ощущения, искры, разбегающиеся по нервам, туго стягивающие грудь чувства. Чудовищно хорошо. Сэм на пару мгновений обмякает, останавливается, дышит гулко в тишине мотельного номера, но не выскальзывает. Дин воспринимает это как разрешение, тянется к себе, уже слабо разбирая даже какой рукой это делает, но брат вновь его останавливает. Черт подери. Что за пытка? Дин — месиво из ощущений, он скулит почти жалобно: ну пожалуйста, сукин ты сын, пожалуйста!.. Когда ладонь Сэма обхватывает его член, Дина бьет судорогой, он раскрывает глаза и даже находит силы приподняться на локтях, чтобы просто взглянуть на это зрелище. Брат выскальзывает из него и чуть отстраняется, давая себе пространство для маневра. Дин сдается. Дин — он уже ничего не смыслит и не понимает, только чувствует большую горячую ладонь и готов отдать что угодно за то, чтобы кто-нибудь хорошенько ему подрочил. Сэм дрочит хорошо. Сэм дрочит так, как не умеет никто, попадает в ритм идеально, в такт гулко ухающему в груди Дина сердцу. Ему не нужно долго и много, он и без того уже давно на грани. Когда волна оргазма все-таки накрывает его, Дин тает на кровати, почти физически чувствуя, как расплывается по матрасу — оплавленный огнем воск. Он застынет обратно, соберется, затвердеет, но не сейчас. Сейчас огонь слишком близко, и Дин плавится в нем, нежится, пока дают. Сэм вскоре убирает руку, усмехается чему-то своему и встает с постели. Дин лежит, не открывая глаз, и пытается прийти в себя, вернуться к реальности, запихнуть мысли обратно в голову, успокоить дыхание, сердце, успокоить все. Где-то рядом неторопливо одевается брат, ну или по крайней мере его бездушное — чертово — тело. Дин поворачивает голову и приоткрывает глаза достаточно, чтобы сквозь ресницы разглядеть, как ткань рубашки скользит по разгоряченной коже Сэма. В груди опять затягивается тугой узел. Для брата произошедшее сейчас не было чем-то особенным, просто движения, доставляющие удовольствие. Точно так же, как он знает, что когда сочувствуешь, надо похлопать человека по плечу и сказать какую-нибудь успокаивающую чушь. Механически. Расчетливо. Дин прикрывает глаза. Налаживает моральный компас обратно. Сэм оборачивается и кидает ему вещи. — Захочешь еще — только скажи. Это неправильно. Но совсем не потому что инцест.