lose yourself

- Еще одно слово, и меня стошнит. “Ну конечно.” Санха касается языком штанги в его брови, и никто не хочет вылезать из-под одеяла, несмотря на летнюю жару. Мама Серина носит им ледовую крошку и делает вид, что не слышит их, что не догадывается. А они слишком заняты друг другом, чтобы заметить. Какими заметными стали. - Жаль, я не могу трахнуть тебя прямо сейчас, - для голоса Санха есть только одно определение, bedroom voice, и Серин хочет сделать это грязным диалогом, да вот только не получается; в одно ухо он вставил наушник, а с другим позволил старшему делать все, что тот захочет. Кто-то там наверху, в кого Серин обязательно не верит, знает обо всем, что творится в голове хена. Там полнейшая неразбериха. Как бардак в его комнате. Его почти вставший член трется о бедро Серина, и это почти стоит рядом с минетом во время теста по естествознанию, где Санха – просто проверяющий из старших классов, и у Серина тоже… стоит. Окей, много чего стоит в эту секунду. А еще, наверное, сто малышей родилось на свет, но мир Серина сократился до этой его маленькой комнатки, и ничего неважно, даже если Бисты уже надоели, и “Lose Yourself” нужна, как сигарета – пока Санха хочет быть с ним, здесь. Пока он нашептывает ему на ухо пошлые глупости, теребит языком пирсинг в брови и слащаво улыбается матери, для которой он «просто друг». И “только сумасшедший выйдет сейчас на улицу, тридцать градусов, ма”. К сожалению или к счастью Серина, Санха носит всю эту свою природную жару с собой. Младший почти стонет, так, что мать наверняка бы услышала, когда влажные губы касаются затылка. Это лучший летний вечер в его жизни. Самый душный и самый грязный. Они не занимались сексом, но в душ все равно надо. Просто необходимо. - Ты можешь говорить… о чем-нибудь другом? Спрашивает Серин, только потому что знает, что Санха не может. Не когда он рядом с хеном. А если бы он мог, то давно бы уже заткнулся, может, даже ушел бы. Он здесь сейчас, он лапает, играет словами и специально (он уверен) промахивается и попадает ложкой с колотым льдом совершенно не туда, куда надо. Целует, а лед тает где-то на горячей груди Серина, делая его таким мокрым. Наконец-то, в самом прямом из смыслов. - Мне спеть тебе детскую песенку? Га, на, да, ра, ма, ба, са? А, чжа, ча, ка, та, па, ха? Ты этого хочешь? Благодаря тебе, малыш, я знаю несколько песен Эминема наизусть. Пою я, правда, хреново, но партии Чунхена мне всегда легко даются. Начинать? Yo, his palms are sweaty… “Стоп.” Если Санха начнет петь или, того хуже, зачитывать какие-нибудь его любимые строки, Серин кончит прямо в белье, и он чувствует себя таким извращенцем, когда всего лишь голос значит так много. Санха видит это – наверное, отражается на задумчивом лице Серина – и усмехается. Целует за ухом и гладит между ног, может, тайно прислушиваясь к шагам за пределами комнаты. Он не хочет, чтобы их сейчас раскусили, даже если уже раскусили. Он не хочет проблем и оправданий, домашнего ареста. Он хочет наслаждаться этим ребенком как можно дольше. Потому что нашел в нем что-то… такое, ради чего можно загуглить Эминема и скачать его дискографию. Втянуться и обязательно сделать так, чтобы он узнал. Видеть радость на его лице не только потому, что они в очередной раз переспали, а это – всегда приятно. Так вляпаться, черт возьми, может только Санха. Потерять себя в другом человеке – тоже.