У каждого своя последняя дорога

Это он. Черт, это же он! Вэйлону Парку, правда, положа руку на сердце, было совершенно непонятно, почему его, вырвавшегося из этого Ада, где им были пройдены все девять кругов и даже начат десятый, волнует сейчас именно это. Возможно, он все еще абстрагирован от происходящего после пережитых потрясений, от боли, терзавшей каждый дендрит в его теле. Возможно, пока до его мозга не дошло, что все закончилось, а постстрессовый синдром задержался в пробке. Хотя он с легкостью в сердце подозревал, что потом тот воздаст сполна за опоздание. Парка подмывало почти неудержимое желание рассмеяться, и он его уже успел реализовать после того, как треклятая «Маунт-Мэссив» скрылась из зеркал заднего вида, взглядом выбитых окон мрачно провожая свою недопереваренную жертву. В голове было спокойно, как-то неестественно легко на душе и в искалеченном теле. Совершенно ясно он понимал необходимость поскорее добраться до какого-нибудь населенного пункта, ведь если истерика отходняка застанет в дороге, то шансы сделать это резко сокращаются. Вэйлон отметил, что было бы обидно погибнуть после всего, что он перенес. А вообще, по большей мере, его мысли занимало то, что вот тут, рядом с ним, на пассажирском сидении находится человек, которым Парк в последние годы разве что только не бредил. Он ревностно следил за обновлениями на его сайте, скупал прессу, упоенно читал все его статьи. Не всегда они были о программировании и достижениях в компьютерной сфере. Не всегда он понимал, о чем писал репортер, но это едва ли охлаждало желание Парка зачитываться одной статьей за другой, восторгаясь складным, с сатирической ноткой стилем письма и с замиранием сердца ожидая в конце очередное фото самодовольно ухмыляющегося мужчины. Вэйлона теперь мало смущало, что выглядит этот человек так, будто чудом смог выбраться из лопастей мясорубки: весь перепачканный в своей и чужой крови, с парой отсутствующих пальцев на руках, изрешеченный вдобавок дырами от пуль, часть которых угодила в голову, пробив скулу, лоб и висок. Не смущало компьютерщика и то, что репортер изо всех естественных и искусственных отверстий исходит черным смогом, создающим странное подобие ореола. Майлз Апшер, всегда видимый Парком одетым с напускной небрежностью и нагловато улыбающимся в объектив камеры, сидел сейчас, устало глядя в окно на проносящийся за стеклом рассветный пейзаж. А также всем своим видом он выражал еще и безмолвное раскаяние за все когда-то принятые в своей жизни решения. — А я ваш большой фанат, — внезапно даже для самого себя ляпнул Парк. Майлз удрученно вздохнул и тихим, как будто бы сорванным от долгого крика голосом просвистел: — Ты… Это все из-за тебя. Из-за тебя я поехал туда. Из-за тебя я лишился карьеры, имени, на которое пахал, как раб, пальцев и гребаной жизни! Репортер явно хотел прокричать последнюю фразу, но голос его не поднялся ни на тон. Затем он глянул в очи, смотрящие на него с полувменяемым обожанием, и вздохнул еще горше. — За дорогой следи. Парк, светящийся счастьем, послушно повернул голову в указанном направлении. Лиза не понимала его, хоть мужние прочувствованные дифирамбы в адрес какого-то там писаки вежливо слушала и с улыбкой кивала в такт им головой. Да Парк, никогда ранее не увлекавшийся журналистикой, и сам себя не понимал, а его патологическое вожделение, раз уж на то пошло, немало пугало. Он прекрасно знал о таких явлениях, как гомо- и бисексуальность — скрепя сердце, проштудировал предоставленные поисковиком ресурсы. Он был в ужасе только от того, что может допустить подобную мысль о себе. У него есть любимая и любящая жена, желанные дети… Так чего же ему неймется и почему так влечет к мужчине, которого вживую и не видел ни разу? Парку делалось откровенно не по себе, когда в свободную минуту он доходил до этого заключения, он хватал телефон для звонка или несся к жене, если та была рядом, привычно ища в прекрасном создании защиты от всего. Лизе оставалось только удивляться страсти, как правило, довольно апатичного мужа. Но то было раньше. А сейчас компьютерщику это казалось настолько естественным, что хотелось рассмеяться над всеми своими сомнениями. Да громко так, от души, чтобы все наверняка услышали, особенно тот «женишок», воздетый на вертел. — А что вы собираетесь делать по приезде? — буднично осведомился Вэйлон, которому было физически трудно молчать. Майлз вздрогнул. Изуродованное лицо приняло выражение только что проснувшегося человека. Видимо, доселе он был слишком увлечен составлением списка тех, кого должен непременно проклясть, чтобы задаться таким логичным вопросом. Даже хитрожопый Вернике заметил, что отныне его дом — «Маунт-Мэссив», теперь там он хозяин. А действительно: куда денется неживой-немертвый? Просравши камеру, заявится на работу в качестве неоспоримого вещдока всей творившейся в больничке вакханалии помета ученой обезьяны? Он еще никак не мог привыкнуть к мысли, что теперь это не его мир. — Мне нужно вернуться, — произнес Майлз с мрачной решимостью. К этому миру не принадлежал уже ни один из тех, кто хоть одним глазом посмотрел на Ад на Земле, именуемый «Маунт-Мэссив». Сейчас Апшер понимал это ясно как никогда. Правда, очевидно, тот, кого бывший репортер винил во всех своих бедах в первую очередь, мало что понимал сейчас вообще. Он смотрел в глаза, полные разочарования. — Куда? — почти жалобно переспросил Вэйлон. — Зачем? Почему? Почему? Хороший вопрос. Майлз никогда не отличался благородством или избыточной филантропией. Совсем нет, он был эгоистом и увлеченным карьеристом, без угрызений совести шел по головам, толкался локтями, прогибал спинку, если того требовала ситуация. Но сейчас ему просто не дали выбора. Ему не позволят умереть, а значит, единственное место, где он сможет обрести приют, — его ставший родным Ад. Апшеру оставалось только гадать, когда же его собеседника наконец отпустит. — Постойте, но почему? Если что, у меня есть квартира. Мы с женой ее сдаем. Если вам некуда пойти, то можете занять ее. Не молчите, ну! — В порыве чувств Вэйлон схватил изувеченную руку мужчины и сжал в своей. А Майлз машинально дернулся и в этот момент внезапно ощутил… что не ощущает ничего. Совсем. Не ощущает боли, трения кожи и давления руки с побелевшими от силы сжатия костяшками. И, раз уж сейчас какой-то час озарений, на него снизошло очередное: он мертв. Он все еще мыслит и двигается, потому что Вальридер в решающее мгновение после гибели Билли нашел в нем, прошедшем путь кошмаров наяву, подходящее пристанище. Вальридер нуждается в разуме носителя, пережившего праведный предсмертный ужас, только по этой причине все еще функционирует не только тело Майлза, но и его сознание. Теперь не он себе хозяин, а эти наночастицы, запрограммированные на поддержание жизни в носителе. Он обречен на вечное существование, как Вернике, которого так не хотел отпускать Билли. Но теперь он не чувствует, потому что это лишь защитная функция организма, а когда тот неуязвим, по «разумению» Вальридера, то в ней теряется необходимость. Если бы он мог чувствовать, его бы убила боль. — Я в замкнутом круге жизнеобеспечения, как космонавт, — отстраненно протянул Апшер и невесело усмехнулся. — Вот как причудливо порой сбываются детские мечты. Видимо, замолчал он надолго, потому что Парк уже отвернулся от него, так и не дождавшись ответа, чтобы смотреть за дорогой. — Что? — Останови машину, — попросил бывший репортер, пытаясь освободить руку. — Зачем? — Вейлон его желания не разделял и еще крепче сжал кулак, настолько, что в кисти Апшера что-то хрустнуло, а компьютерщик перепугался, разжимая пальцы. — Простите! — Ты не за то извиняешься, — успокоил его тот. — Мертвые не чувствуют боли. — Но вы живы! Майлз хмыкнул и покачал головой, потирая пальцем пулевое отверстие в виске. — Но вы же… говорите… — пролепетал Парк, с испугом глядя на него. — Ты предлагал мне посетить «Маунт-Мэссив», чтобы я разобрался в том, что в ней происходит. Так вот я разобрался, знаешь, на своей шкуре опробовал, как подобает настоящему журна... За дорогой следи!!! Методично доводимый до полной невменяемости, Парк и позабыл, что исполняет роль водителя, потому машина на всей скорости уже неслась навстречу старому раскидистому дереву на обочине. Черный дым внезапно будто бы вспыхнул, заполоняя собой весь салон; руль вырвался из рук компьютерщика и до упора крутанулся влево. Развернувшийся на девяносто с лишним градусов автомобиль занесло, завизжали тормоза, и еще несколько ярдов до полной остановки он проехал юзом. Непристегнутого Майлза несколько раз тряхнуло: сначала он ударился головой об боковое стекло, а потом, не успев подставить руки, с глухим ударом впечатался лбом в торпеду. Смог спал и теперь вновь клубился вокруг фигуры Апшера. Тот выпрямился, в очередной раз тоскливо усмехнулся, подтверждаясь в догадках, и вышел из машины. — Теперь это твоя война… как тебя, Парк? Могу пожелать только удачи, и о машине моей лучше заботься, — проговорил он, нагибаясь к стеклу, и неспешно пошел своей дорогой. Придя в себя через некоторое время, Вэйлон рванулся было наружу, забыв даже отстегнуть уберегший его ремень безопасности. Постанывая от боли, он все же покинул салон и поковылял что было сил следом за удаляющимся мужчиной. — Стойте, куда вы?! Что с вами-то будет? — схватив его за плечо и почти проорав это в лицо, Парк вдруг отшатнулся. Если бы Майлзу вырвали глазные яблоки, его лицо имело бы большую выразительность. Вэйлон с ужасом и неверием вглядывался в лицо человека, которого сейчас и правда можно было назвать только мертвым. А он все пытался узнать в нем кумира. Апшер дернул уголком губы в подобии очередного пустого смешка. — А мне одна дорога — обратно. Закончить то, с чем еще, возможно, не разобрался спецназ. А еще не дать никому больше совершить нашей с тобой ошибки, если тебе удастся с этим разобраться. Парк опустил голову, растерянно уставившись на щербатый асфальт. — Я надеялся, что вы пойдете со мной, — признался он через силу. — Это было бы не так… страшно. — Ты еще чего-то можешь бояться? — окинув того взглядом, без особого интереса осведомился бывший репортер. — Я больше за семью боюсь: за жену, сыновей. Ладно я, но они-то в чем виноваты?.. Майлз помолчал, о чем-то, должно быть, раздумывая, а потом лаконично заключил: — Вам всем конец. Окончательно добитый подведенным итогом, Вэйлон кивнул. — Зато честно. По правде говоря, он ждал чего-то хоть сколько-нибудь обнадеживающего, но и сам все прекрасно понимал. Может, он надеялся, что умирать будет проще, смерти не ожидая и имея на уме хоть кого-то, кого можно укорить в преднамеренной лжи, пусть и во благо. — Мне так нравились ваши статьи… — Хоть кому-то, — криво, но со всей возможной на данный момент искренностью улыбнулся Апшер, даже смертью не лишённый прежнего тщеславия. — Мы ведь больше не увидимся, да? — Можешь приезжать на выходные навещать с детишками. Парк никак не отреагировал на неуместную шутку, он ее, кажется, даже не услышал. Набрав в грудь побольше воздуха, компьютерщик схватил начавшего было разворачиваться Апшера за грудки и, притягивая к себе, поцеловал. Неловко, порывисто, ощущая ставший привычным вкус запекшейся крови. Мужчина не сопротивлялся, но и на поцелуй не отвечал. Отпрянув так же стремительно, как пришел к своему решению, Парк утер губы разорванным в лоскуты рукавом и прерывисто вздохнул, кляня себя на все лады, но ни о чем, в сущности, не жалея. Бывший репортер и сейчас не выказал удивления — он просто окинул того оценивающим взглядом и спокойно сообщил: — Если бы ты сделал это еще позавчера, то ночью я бы трахнул тебя в отеле. Надеюсь, это тебе хоть как-то поможет. Повернувшись к остолбеневшему от такой реакции компьютерщику спиной, он все так же неторопливо продолжил свой путь, припадая на ногу с открытым переломом. Парк некоторое время провожал его взглядом, переваривая услышанное. А когда фигура растворилась в черном тумане и тот, в свою очередь, в зеленом пейзаже, кривясь, поковылял к автомобилю, развернувшемуся посередь пустынного шоссе. Он открыл дверцу, пребывая в железной уверенности: «Меркоф» должна быть любой ценой стерта с лица Земли.