Когда долга больше нет

Раннее утро. Молочная пелена заволокла большую часть неба, что не мешает солнечным лучам согревать воздух в противовес блуждающему прохладному слабому ветру. Совершенно мирная обстановка. Давит до полного исступления. Раст сидит на ступенях веранды. Курит. Взгляд тусклых глаз блуждает от носков ботинок к газону, дороге за ним и снова к обуви. Ботинки покрыты пылью и видели и лучшие дни, газон выстрижен ровно, едва ли не идеально, спасибо одному паршивцу за это. Дорога совершенно пустынна. Люди спят, жизнь спит, весь мир погружен в постоянную унылую дремоту. Коул не может знать этого наверняка, невозможно уследить за всем, при этом найдя в себе дерзости на выводы. Но Раст может объяснить устройство Вселенной на примере пустой пивной банки. Он небрежно откидывает окурок на газон, и если бы не общий ступор, он бы обязательно усмехнулся своей выходке. Марти будет в бешенстве. Для живого мертвеца в выходце из Техаса слишком много от мальчишки. Очередь второй сигареты наступает незамедлительно. Да, Раст умирает. Каждую секунду, каждую жизнь. По кругу. Снова и снова. А смысла в этом ни на йоту так и не прибавилось.

***

Харт как-то сказал, что он разозлил время. Мужчина считает это не совсем верным. Дело не в том, какой отрезок этого потока властвует именно сейчас. Или в следующее мгновение. Значение скрыто по близости от того, кто позволяет Коулу созерцать его. Проживать. Растин разозлил смерть, и та в отместку бросила его жить. Гнить изнутри на свежем воздухе, пока есть силы выказывать признаки присутствия жизни. Можно и потерпеть, если знаешь, что рано или поздно сварливый жнец сдастся. Раст принимает мысль, что рано или поздно умрет. Как восход солнца на востоке и свежую газету по четвергам. И в этом Марти категорически с ним не согласен. Мартину никогда не было дела до устройства этого мира, порядка жизни и смерти и прочих пространных тем для разговоров в перерывах между исполнением служебного и семейного долга. Таких, как Харт, называют "бытовыми" людьми. Конкретно этого представителя еще и лжецом. Это уже более личное. Отрастив живот и «подхватив» лысение, он только выполнил очередной пункт инструкции «Как жить так, чтоб на жизнь это походило в самую последнюю очередь». Порой Расту хочется встряхнуть бывшего напарника, врезать ему хорошенько, чтобы мысли зашевелились в этой голове. Причина повременить находится каждый раз. Они словно с разных планет. Вернее было бы сказать, что это Коул свалился на ни в чем не повинную Землю, скажем, с Марса. Бармен и частный детектив. Пары оригинальнее не придумаешь, но когда старые обиды забыты, свежие раны затягиваются, а шутки о переменах иссякают, приходит время жестокой правды, бежать от которой нет уже ни сил, ни желания. Как много времени они потеряли… Не то сожаление, не то упрек читается в глазах напротив. И в собственных глазах. Когда слов становится слишком много, приходит время молчания. О чем следовало бы молчать, то вырывается потоком лихорадочного шепота в любое время и при любой ситуации. Даже в постели. Особенно в постели. Да, тела, покрытые шрамами, покрытые жизнью, уже совсем не те. Но разве это имеет значение там, где обе стороны были слепы еще семнадцать лет назад? Отчаянное рвение навстречу друг другу не требует определенного возраста, только состояние сознания. Марти не любит думать, Раст больше не хочет. Со скрипом он делит мысли на двоих, словно бы это было возможно, словно бы это помогало. Коул тихо задушено всхлипывает, а Харт готов рвать на голове волосы, которых уже практически не осталось, за каждый раз, когда он порывался найти бывшего напарника, но в самый последний момент отворачивался на свою жизнь, погрязшую в завидном объеме дерьма. За неудовлетворенную возможность избавиться от него раз и навсегда. За неудовлетворенного Растина. За себя. Он не уходит, когда начинаются приступы. Когда выходец из Техаса, настоящий детектив, видит прошлое на своих руках, жизнь и смерть, поселившиеся на бумаге, и звезды, ясное звездное небо Аляски. Он не уходит, когда его гонят. Когда сухое лицо уже давно не молодого человека с глазами старейшего существа во вселенной изменяются от ярости до неузнаваемости. Раст выплевывает страшные слова, яд, скрытый в том, с чем подчас просто приходится мириться. Желчь самой жизни. И уж тем более не уходит, когда его просят остаться. Когда мужчина едва не валится с ног, словно бы его невидимая, но ощутимая ноша стала еще тяжелее. Он не просто не хочет спать. Не просто не может уснуть. Растин Коул боится сна. И еще больше боится пробуждения. Крепко сжимает руку друга, усмехается чему-то своему, и только когда Марти под боком с кряхтением устраивается поудобнее, закрывает глаза. Марти снятся золотые годы его лишенной смысла жизни. Раннее детство, время, когда он был среднестатистическим подростком, годы колледжа, первый поцелуй, первая девушка с ее нервным хихиканьем и потными подмышками. Мэгги. Собственные непрошеные слезы, когда он держал на руках обеих новорожденных малышек. Во сне он словно прощается с воспоминаниями. Коул ему не снится. Никогда. А это значит, что и бояться нечего. Расту ожидаемо снится тьма. Она разверзается вокруг него. Внутри него. Она всегда что-то говорит, но он не понимает ни слова. Он хотел бы, но кто бы его слушал? Он кричит в ответ, кричит, пока хватает сил, или пока его не будит Харт. Он падает без сил, падает в эту мглу под аккомпанемент ее оглушающего торжествующего хохота. Или утыкается лицом в шею Марти, упиваясь его успокаивающим шепотом. Второй вариант ожидаемо нравится ему куда больше.

***

– Когда одна-единственная мысль становится всем в твоей жизни – целью, откровением, стимулом, это перекраивает всю твою сущность. Ты не дашь себе покоя, пока не воплотишь ее в жизнь, если тебе, конечно, хватит сил, и ты не сойдешь с ума где-то на полпути, – говорит Раст тем же вечером за совместным просмотром телевизора (выкинуть его, пока хозяин дома не видит, так и не удалось). – И что будет, если всё-таки воплотить? – Харт внимательно и с толикой опаски и любопытства, как прежде, как всегда смотрит на собеседника. Некоторые вещи просто не имеют права меняться. – Тогда окончательно свихнешься. Это контрольная точка невозврата. Таким как прежде тебе же никогда не стать. – То есть шанса на психического здоровье нет? – мужчина усмехается, окончательно позабыв о матче. – Мы обречены на безумие. Ответ не на этот вопрос. Вовсе не ответ. Их личная альтернатива «и жили они долго и счастливо». В каждой жизни.