Если бы ты знал!

Какими безбашенными дураками мы тогда были, даже вспоминать смешно. Смешно, но так хочется. Сейчас всё уже не так, ты, я… Мы повзрослели, я имею в виду морально, и все это больше не кажется нормальным. Я чувствую, что уже никогда такого не повторится, чувствую, что мешаю тебе, что смущаю тебя, тебе неприятно находиться рядом со мной. Что ж, я понимаю, я всё понимаю и жалею только об одном. О том, что не сказал всё это раньше. Надо было рассказать десять, а то и двадцать лет назад, тогда был бы хоть какой-то шанс. А сейчас, ну скажу я и что? Ты не поймёшь, да и сам я уже не понимаю. Лишь одна мысль в голове и она никогда не будет озвучена. Я засматриваюсь на твоё тело, на твои движения, твой голос очаровывает меня, но на этот раз я не рядом с тобой. Я здесь, я внизу, я продолжаю восхищаться тобой. Ты уже стал для меня идолом, Богом, до которого не дотянуться и стремиться подражать которому – кощунство. Я никогда и не стремился подражать, мы всегда были разные, ты, как огонь, такой же вздорный, непокорный, непредсказуемый, грозящий вырваться за рамки и устроить настоящий пожар. А я - как железо, прочный, непоколебимый, готовый идти к своей цели, сметая всё на своём пути. Хотя, наверное, последнее предложение было ложно, я не готов смести всё, я бы никогда не смог предать тебя, смести тебя с дороги, как бы эта самая цель не была для меня важна. А ещё я до жути боюсь тебя потерять, точнее, я тебя уже потерял, но пока остались хоть какие-то ниточки связи. Если же я сделаю то, что боялся сделать все эти двадцать лет, то ничего не останется, ты навсегда отвернёшься от меня. Навсегда. Какая-то девушка толкает меня, стремясь пробраться поближе к сцене, но ближе уже нельзя, ты не замечаешь меня, никто меня не узнаёт. И хорошо, и славненько. Только этого мне и не хватало, чтобы меня узнали и... Даже не знаю, что было бы дальше, но явно ничего хорошего. Девушка поворачивается ко мне, желая извиниться, но что-то её смущает. Уж не узнала ли она меня? А, нет, видно перепутала с кем-то, шепчет что-то наподобие «извините» и отходит назад. Что ж, оно и к лучшему, это весьма неприятно, когда тебя без интереса, но с какой-то злостью разглядывают люди. Это не сцена, где на тебя, всего такого крутого и разукрашенного, смотрят с восхищением. Это происходит под сценой, тут, насколько я успел понять, другие законы. Успел – увидел, сильный – пролез, жестокий – получил. Есть, конечно, и ограничения, но их очень мало. Так мало, что можно сказать - вообще нет. Я был сильным и, хоть и пришёл с гигантским опозданием, уже был под самой сценой, потому что умею прогрызать себе дорогу, жизнь научила. На сцене взрывается сноп искр и я ловлю себя на том, что уже дёрнулся убрать тебя подальше от этой пиротехники. Я помню тот случай, на Нашествии, ты забыл, наверное, а я всё ещё помню. Ты тогда был очень пьян, но мы не могли не выйти, не могли не выступить. Я вообще не понимаю, зачем ты в те времена нажирался как скотина перед каждым концертом. Боязни сцены у тебя не было, боязни публики - тем более, но ты всё равно пил. Причём много и часто, а потом косячил, забывал слова, падал, шатался, посылал всех нахуй, а отдувался-то я. Я защищал тебя перед всеми, когда ты в очередной раз говорил что-то опасное, я заканчивал за тебя всё, что ты не доделал и мне это нравилось. Нравилось чувствовать, что я помогаю тебе, что тебе действительно нужна эта помощь. А в тот раз я тебя действительно спас и, если ты этого не помнишь, то это было бы действительно смешно. Я помню, как мы даже внимания не обратили, когда тебе приспичило подойти поближе к людям и ты шёл к краю сцены. Балу, видно, боясь, что ты можешь упасть, отвёл тебя подальше от края, но только чтобы было невозможно пошатнуться и грохнуться вниз. И я тоже не сообразил сразу, что может случиться, зато потом сообразил, хорошо, что поздно ещё не было. Уже под самый конец последнего куплета я понял, что сейчас будет взрыв. Нет, не в прямом смысле взрыв, а сработает приготовленная для этой песни пиротехника, а ты стоял как раз на том месте, где она должна была сработать. Знал бы ты, как я испугался, у меня тогда, кажется, сердце биться перестало, я откинул микрофон, даже не допев куплет – за меня это сделали зрители. И успел, ну, если бы не успел, то не стоял бы тут и не любовался тобой. Я схватил тебя за шею и в самый последний момент оттащил от края. И тут же оттуда, где ты только что стоял, вылетели искры, огонь и хрен знает что ещё, но если бы ты остался на месте - то точно бы умер. Я видел в твоих глазах испуг и осознание, но никакого раскаяния. Хотя я понимал, почему его не было, ты ведь искренне верил, что никому не нужен, что если ты умрёшь, то никто даже не расстроится. Напрасно ты так думал, ну да не мне судить. После этого ты даже поблагодарил нас за своё спасение, не меня, а нас. Нет, я ни в коем случае не обиделся, просто ты не понимал меня, хотя и к лучшему. Если бы ты узнал и понял, то группа развалилась бы ещё раньше. Как же всё это смешно. Ты с прежней энергией прыгаешь по сцене, у тебя, как всем кажется, нет никаких проблем и забот. Ты стал выглядеть лучше, чем раньше, я часто захаживаю в интернет и помню - под одной из твоих старых фотографий небольшая отписка: «Как неандерталец». Пожалуй, я согласен, хотя это и грубо, но тогда ты действительно часто выглядел, будто вылез из пещеры за очередным мамонтом, хотя мне это нравилось. А сейчас ты более ухожен, хотя бы волосы чистые и побрился вроде, не то, что пятнадцать лет назад, когда мы в разъездах вообще забывали, что такое ванна и бритва. Ну я-то хоть перед концертами о них вспоминал, а вот ты.… Да, как я думаю, мог хоть год жить и зарастать грязью, никаких неудобств тебе это бы не принесло. Но мода… нет, не мода, а скорее время диктует свои правила, теперь надо быть ухоженным и чистым, а не как из помойки. Раньше ты бы не слушал все эти бредни, но сейчас, наверное, многое изменилось, а может быть ты и не гонишься за временем, а просто задолбался чесаться. Кто же тебя знает. Все думают, что ты счастлив, что ты, наконец, стал беспрекословным главарём в группе, что ты можешь диктовать свои правила и не оглядываться ни на кого, но я-то вижу, что это не так. Я вижу, как тебе трудно вытягивать всё в одиночку, вижу твоё волнение, что это может быть не принято. Ренегат хорошо поёт, как, впрочем, и все остальные, но ты привык, что нас всегда было двое, что мы поддерживали друг друга как могли. А сейчас тебе уже нельзя ошибаться, Рене не я, он не сможет вовремя уловить волнения в глазах и осознать, что ты забыл очередную строчку. Он этого просто не заметит, а я замечу. Я даже сейчас замечаю, что ты неосознанно всё ещё продолжаешь делать знаки, которые мы придумали в самом начале карьеры. Ты показываешь невидимому мне, что я должен делать. Вот ты чуть махнул правой рукой со скрещенными пальцами, раньше это значило, что я должен поддержать твои действия, то есть сделать точно так же. Сразу после этого жеста ты прыгаешь и смеёшься в микрофон, все тоже смеются, а я замечаю, как у тебя блеснули глаза, когда ты не услышал смеха в ответ. Ренегат не видит этих знаков, они только наши. Ты подходишь слишком близко к краю, ты уже можешь заметить меня, заметить и узнать. Никто не узнал бы, а ты узнаешь, я верю в это. Но мне везёт, ты не вглядываешься в толпу, ты сразу же отбегаешь назад, мания величия у тебя появилась, что ли? Вот раньше, я помню, было время, мы спрыгивали со сцены и пели прямо в толпе, давая поорать в микрофон всем желающим. Хорошее было время, но оно прошло, всё прошло, остались только воспоминания, только боль от воспоминаний. Многие фанаты думают, что я писал песню «Адель» для тебя, но они не правы, это чисто мои мысли, только мои. Я пытался сделать так, чтобы мы опять могли работать вместе, но ты не мог этого вынести, хотя сейчас и жалеешь, но если бы я предложил тебе своё возвращение, ты бы отказался. Даже если бы я добровольно предложил тебе себя в рабство, ты бы всё равно не согласился, гордость бы не позволила. Ведь ты думаешь, что это я во всём виноват. Это я сказал тебе о своём уходе, это я всё это организовал, но я сделал это для тебя, для того, чтобы тебе было лучше. Ты не поверишь, я знаю, ты никому не веришь, никому и никогда. А сейчас тебе плохо, я вижу это, тебе не хватает меня, но ты не признаешься в этом даже себе, ты никому в этом не признаешься. Знал бы ты, как мне больно видеть твои страдания, которые ты так старательно прячешь. Знал бы ты, как я хочу вернуться, вернуться, чтобы всё было как раньше, но я не сделаю этого. Ты меня не примешь, никогда не примешь. Я уже не знаю, правильно ли я сделал, тебе плохо со мной, но тебе плохо и без меня, я не знаю, что хуже. Хотя, чего я боюсь-то, в конце концов? Того, что ты меня пошлёшь? Так ты меня посылал уже миллион раз, мне не привыкать, нечего бояться, незачем. Да, незачем. Я начинаю пробираться ближе к сцене, люди расступаются, кажется с меня уже слетел капюшон и я был узнан, но мне уже всё равно. Сложно не узнать человека с короткими красно-чёрными волосами и до боли сосредоточенным лицом. Ты меня не замечаешь, ты увлечён пением, даже не увлечён, а просто сосредоточен на нём, сейчас тебе нельзя забываться, нельзя лажать, ведь никто тебя не поддержит. Забавно, даже когда я уже у самой сцены, ты не заметил меня. Может это и к лучшему, я успею сделать всё, что хочу. Когда я легко запрыгнул на сцену, Рене хотел уже спустить меня вниз, приняв за очередного фаната, но увидев, кто перед ним, просто офигел. Я усмехнулся и выхватил микрофон из подставки, которая стояла перед басистом. Ты очень удивился, когда в песню врывается второй голос, ты, наконец, оборачиваешься и замечаешь меня. Ты удивлён, но петь не прекращаешь, мы - профессионалы, нам нельзя лажать, сейчас нельзя. Эту песню, мы допеваем вместе, зрители тоже меня узнали, зал буквально взорвался. Они счастливы, так счастливы, что я вернулся, но я не вернулся, я лишь пришёл ещё раз попрощаться. Видно эта песня была последняя, потому что как только она закончилась, ты хватаешь меня за куртку и тащишь за кулисы. Да и все уходят вслед за нами, но проходят мимо, а мы стоим, глядя друг на друга. Ты злобно, я с какой-то отрешённой обречённостью. Ты прижимаешь меня к стене, и я зажмуриваюсь, ожидая удара, но его не следует. Открыв глаза, я вижу, что ты плачешь. Великий Горшок плачет, стоя передо мной, кажется, весь мир сошёл с ума. Но надо что-то сказать, хоть что-то. - Миш, ты чего? – ничего умнее мне в голову не пришло. - Зачем? – твой голос не дрожит, хоть слёзы всё ещё текут. – Зачем ты пришёл? Чтобы сделать мне ещё больнее? Чтобы показать, что видишь, что мне без тебя плохо? - Да ты что, я всего лишь… Я вижу, что ты не веришь мне, что бы я ни сказал, ты не поверишь. И как только пройдёт первый шок, пошлёшь куда подальше, так что говорить бесполезно. Да и чего я, опять же, боюсь? Зачем? Лучше сразу тебе всё объяснить, а потом пошло всё нахер, будь что будет. И я решаюсь, отцепляю твои руки от своей куртки и прижимаю тебя к стене. Ты в недоумении, ты не понимаешь, что мне надо. Смешно даже, как тут можно не понять. Я наклоняюсь ближе и целую тебя. Видел бы ты свои глаза, это было просто удивительно. Испуг, удивление, любовь, непонимание… Так, стоп, какая любовь? Я вглядываюсь ещё раз и правда вижу это, вижу какую-то детскую радость и любовь. Ты обнимаешь меня, а я готов смеяться, плакать и прыгать одновременно. Такое дурацкое чувство, так глупо, но так круто. - Ты вернёшься? –ты наконец отпускаешь меня, но не отходишь. Смотришь с надеждой и такой детской доверчивостью. - Конечно, вернусь, Миш, - я наконец смеюсь. – Знал бы ты, как я давно этого хотел. - Если бы ты раньше сам предложил, я бы тебя послал, - с какой-то безмятежной честностью отвечаешь. - Я знаю, поэтому и не предлагал. - Но сейчас ты согласен? - Я уже сказал, что да. Ты внимательно смотришь на меня и опять подходишь ближе, обнимая. Я не сопротивляюсь, наоборот наклоняюсь ближе и легко целую в губы. - Я люблю тебя. - Если бы… - я не даю тебе закончить, я знаю, что ты скажешь, не хочу этого слышать. Я целую тебя и ты закрываешь глаза. - Что ты там хотел сказать? Ты смотришь на меня пьянющими, но на этот раз не от алкоголя, глазами и чуть слышно, но чётко выдаешь: - Я тебя тоже люблю.