Мертвецы не плачут

Погода была пасмурной, уроки скучными, а лица унылыми. Глория, казалось, вовсе выпала из реальности. Рассеянный взгляд блуждал по классу, ученикам, партам и останавливался на окне. Устремлялся вдаль, а девушка превращалась в скульптуру, едва не забывавшую дышать. Карие глаза потускнели, их обладательница грустила, не злилась, не была раздражена, а именно грустила. Накатило непонятное чувство апатии. Всё вокруг потеряло всякое значение и смысл. Вампирша была где-то далеко отсюда, в своих мыслях, которые отличались хаотичностью и непостоянством. Белые волосы были наспех собраны в хвост, не особо аккуратно, они немного спутались. Синие джинсы, какая-то водолазка, кроссовки. На столе лежал телефон с открытым смс-сообщением. Возможно, Глории было не до него, а может, именно оно и было виной таковому состоянию. Вампирша даже подивилась, как это так, ведь она совершенно не ожидала, что пара строк может так сильно её расстроить. Да, дело было все-таки в смс. Оно пришло на первом уроке, и с тех пор Древняя так и не закрыла его, просто не понимая, почему всё так не вовремя. Привет, Глория. Слушай, я хотел сказать раньше, но решил, что лучше для начала сделать, а потом уже объяснить. В общем, я уехал из Мистик-Фолс. Знаю, знаю, это странно и глупо, но мне кажется, что так будет лучше. Извини, если что. Может, ещё увидимся. Сообщение от Деймона. Вампирша не могла в это поверить. За прошедшие две недели они так крепко сдружились, старший Сальваторе был, пожалуй, единственным другом Глории. И теперь внутри стало как-то пусто, и что-то тоненько и тоскливо выло о том, что она слишком привязалась к Деймону и поплатилась за это. Стефан выглядел как обычно, словно это не его брат уехал из города, никого не предупредив. Вернее, только двоих – Глорию и Аларика. Остальные ещё ничего не знали, Стефану сказал Рик, но Елена ещё не была в курсе. Древней было бы даже наплевать, если бы не то, что она жутко скучала в этом городке. Здесь не было ничего, что могло бы её удержать. После того разговора с Клаусом оба свели общение к минимуму. «Привет» и «Пока» - вот и все разговоры. Кол и Ребекка стали кем-то вроде раздражителей, и Глория стала видеться с ними реже по своей собственной инициативе. Иногда она проводила время с Элайджей. Слушала истории из прошлого, впитывала, подобно губке, все слова старшего брата. Пару раз она говорила с Финном. Об их отношениях с Сейдж или о том, что приходило в голову. Остальных Глория и не рассматривала в качестве собеседников, даже собственную мать. Эстер как будто сама старалась избежать встречи с младшей дочерью. А Первородной от этого только легче становилось. Ей не пристало изображать из себя миленького ангелочка с нимбом над головой и крылышками за спиной. Роль Люцифера как-то больше подошла бы кровожадному существу вроде младшей из семьи Майклсон. Так Деймон стал чем-то вроде отдушины в этом маленьком городке. Они болтали обо всём на свете, вместе пили, устраивали другим подлянки, веселились. Но теперь… Сальваторе уехал, а Глория снова осталась одна в этом мирке, где она, к сожалению, никому не была нужна. Имея жестокий характер, сильную волю и другие качества вроде этих, Глория никогда не жаловалась на собственную ненужность. Ей не хотелось быть слабой в глазах других, порой ложь помогает убедить других, что ты сильный и никому не сломать тебя и не разбить твоё сердце. Разве можно разбить то, чего по определению не может быть у тысячелетнего хищника? С полнейшим и глубочайшим разочарованием младшая Майклсон признала – не было того, кому она могла бы открыть свою душу. Легко быть чудовищем для других, когда нет того, перед кем можно снять маску, казалось бы, намертво прибитую к лицу. И сейчас Глория даже завидовала Клаусу. Ведь он, несмотря на то, что был монстром, всё же являлся для каждого Первородного настоящим братом, пусть они и стали бы это отрицать, но Ника любили все Майклсоны, даже Эстер, которую он убил когда-то. И Глория тоже любила и ненавидела себя за то, что не могла ненавидеть его. Их. Злиться, покрываться панцирем собственной ярости, находиться в коконе лжи и лицемерия, но ей было не дано подобного. Как бы она ни хотела, всю свою жизнь Глория бережно хранила этот маленький комок, где-то в глубине искалеченной души, называемый человечностью. Она, убивая, едва сдерживала слёзы, пока это не вошло в привычку, пока она не поняла, что быть вампиром – это не подарок судьбы, а проклятие, наказание, бремя, которое лежало на её плечах. Это бремя уничтожало внутри всё живое, светлое и тёплое, вытягивая из сердца самое тёмное, помогая хищнику освоиться, заполонить всё существо некогда обычной девушки. И она терпела, молчала, несла в себе всю ту боль, которая, подобно огромному снежному кому, росла с каждым предательством, каждой крупинкой одиночества. Со временем она просто поняла, что не осталось никого, кому она могла бы доверять, что не было в этом мире того, кто мог заполнить пустоту в её душе и сердце. Она привыкла, что её единственным спутником являлось одиночество. Оно спало с ней в одной кровати, пило вместе с ней кровь и хлестало виски по вечерам, оно кралось за ней по пятам, иногда обнимая, захлёстывая с головой, как покрывало, которое накрывает тебя, не давая свободно вздохнуть, порой согревая, а порой мешая. А оно – одиночество – только ярким пламенем светилось вокруг Глории, зарождалось, как пламя в камине, поселившись в её теле, став её другом, верным и теперь, к сожалению, единственным. Звонок оповестил об окончании урока. Вампирша, медленно выплывая из омута тягучих мыслей, положила учебник в сумку и побрела к выходу. Шум, гам, крики, разговоры, – всё слилось в одну какофонию беспрерывно бившегося где-то в глотке сердца. Древняя очнулась только тогда, когда помещение опустело. Она накинула на плечи куртку и захлопнула шкафчик. Вдруг девушка прижалась лбом к железной дверце, прикрыв карие глаза. Она медленно повернулась спиной, опираясь о поверхность шкафчика. Глория просто перестала сдерживаться, медленно Древняя съехала вниз и почувствовала, как слёзы чертили дорожки по щекам. Вампирша подтянула к себе колени, уткнувшись в них лицом. Глория всхлипнула, плечи мелко подрагивали. Она откинула голову назад, перед глазами всё было размыто от влаги в глазах. Девушка закусила губу, сдерживая порыв, чувствуя, как что-то в груди стискивало сердце. Горько усмехнувшись, она глубоко вздохнула. Внезапно вампирша почувствовала чьё-то присутствие. Многолетний опыт, острый слух, да и просто быстрое биение человеческого сердца позволили ей уловить движение в дальнем конце коридора. * У Джереми день не задался с самого начала. Сначала он застал целовавшихся Елену и Стефана, что уже само по себе было зрелищем не самым приятным. Потом вспомнил, что не сделал домашнее задание, за что получил пару двоек и одну тройку, и эпичным концом стала Древняя вампирша, которую Гилберт заметил, покинув очередной вычищенный им же самим до блеска класс. Он пару раз сталкивался с ней в школьных коридорах, видел в Мистик-Гриль и знал о ней по рассказам остальных. Глория Майклсон, так её звали. Всё бы ничего, но Джереми не повезло застать Древнюю вампиршу за очень странным для подобного ей существа занятием, – она плакала. И хотя Гилберт в силу особенностей своей жизни уже привык к бесконечным потокам слёз и постоянной боли, было действительно странно видеть, что Первородный вампир плачет, как самый обычный человек. Где-то внутри Джереми ощутил странный порыв, ему захотелось как-то успокоить девушку, но здравый смысл брал верх, ведь она не просто девушка – она вампир, сестра Клауса, к тому же Древняя! И дать ей знать, что он видел проявление такого рода чувств – это всё равно, что подписать себе смертный приговор. Однако удача решила повернуться к Джереми пикантной частью тела, и Глория его заметила. Вернее, ощутила его присутствие. Поэтому Гилберт решил срочно ретироваться, однако стоило ему сделать один шаг в сторону выхода, как он четко ощутил, что что-то сбивает его с ног. Неслабо приложившись головой к полу, Джереми на пару секунд выпал из реальности. Глория скрестила руки на груди, нахмуренно смотря на дезориентированного ей парня. Как-то грубо получилось, думала вампирша, на всякий случай прислушавшись к сердцу мальчишки. Оно билось, неровно, но билось. Джереми отстранённо ощутил, как его губ касается что-то теплое, а потом и вовсе – прижимается. Хватило секунды понять, что это кровь. Вероятнее всего, подумал Гилберт, вампирша решила перестраховаться. Медленно исчезла слабость в теле, и Гилберт приподнялся на локтях. Глория перевела взгляд на парня и усмехнулась. - Тебя не учили, что подглядывать некрасиво? – поинтересовалась она, веселясь от вида мальчика. Он был похож на взъерошенного воробышка, маленького птенчика. Джереми сглотнул. - Я никому ничего не скажу, - тихо произнёс он, не в силах отвести взгляд от карих глаз. Вампирша рассмеялась и размяла шею. Она опустила края наспех поднятого рукава и убрала руки в карманы джинсов. - Конечно, не скажешь, куда же ты денешься. Нет, конечно, если ты захочешь, чтобы я тебя прибила – тогда да, можешь рассказать, - она пожала плечами. Глория, казалось бы, снова вернулась на свою привычную стезю. Будто бы и не плакала не сколькими минутами ранее, предаваясь собственной боли. Она стала самой собой, скрыв свои чувства глубоко внутри, хотя на щеках ещё были видны черные разводы, стёртые девушкой белым платком, что лежал в заднем кармане, испачканный в черных кляксах от туши. - Почему ты плакала? – всё же решился спросить Джереми, хотя ему и было не по себе. Да и с чего он вообще решил, что она ответит ему? Девушка улыбнулась как-то устало и подняла сумку, брошенную на пол. - От одиночества, от груза собственных ошибок, да и вообще от всего. Порой это помогает. У тебя там кровь, смой её, если не хочешь расспросов, - вампирша развернулась и ушла. Джереми удивлённо смотрел ей вслед. Он чувствовал какое-то странное умиротворение. Будто бы он не один такой. Теперь их двое.