Шабаш

Война забирает своё острой осокой по усталому телу

Всем воздастся, она шепчет, заплетая косы крепко. Пляшут за окном снежинки, бьются в деревянный ставень. Перед девой две иконы, сладкий дым чадит лампада, дева в сердце веру ищет, а находит лишь роптанье; в тихом шёпоте поветрий слышит шёпот грязных сплетен, в стуке ветке по забору слышит - выбивают двери. Она мечется по дому, в одиночестве сгорая, косы снова распускает, опускает в лохань руки... Но не смыть её тревоги ледяной воде из речки, не унесть её печали хороводу певчих птиц - оклеветана напрасно, опозорена навечно, заперта невольно в доме, как в ловушке для куниц. Потаскуха, шваль, блудница - жди, измажут ведь ворота, жди, как выйдешь за калитку - чёрную отрежут косу, заплети её покрепче, обмотай её на руку да прижми к груди икону. Жди, беспутница, расправы. На коленях в красный угол она топчется смиренно, бормоча мольбы-молитвы, опирается на стену. В трубе печки ветер воет, обзывается и дразнит, мелкой дрожью дрожат ставни, дробным стуком оглушая, и лампады огонёк словно вот сейчас погаснет, он дрожит и весь трепещет, как о помощи взывая... Обессилевшая дева опускается на лавку, взор по комнате блуждает, стан колотит от озноба, а в ушах её всё вопли, всё насмешки-кривотолки, стоит ей сомкнути веки - перед нею стоит милый. Он стоит с улыбкой кроткой на губах, совсем мальчишка, на груди его рубаха вся зарделась тёплой кровью, захудалое ружьишко на земле на чужестранной, и вокруг лежат усопши всё в невиданных одеждах. «Ты зачем меня оставил на съедение воронам?» - она вскрикнет, прижав к сердцу руки с сжатой в них лампадой. И займётся ярко пламя, охватив густую косу, перекинется на стену и осока зацветёт.