И небо над нами не будет серым

У Лео тряслись руки. Он даже не мог сидеть на постели Элиота – настолько ослаб от страха, что сполз по простыням вниз, на деревянный пол, и прижался спиной к кровати. Где-то на задворках сознания была мысль… Мысль. Он думал, взять что-то тяжелое будет неплохой идеей. Если… Если у Элиота не получится успокоить, поговорить с тем, кто бы это ни был, если… Не получится?.. За Лео придут тут же. Лео знал Найтреев. Найтреи часто творили ужасные вещи, и даже Гилберт, казалось бы, добрый и ласковый с Элиотом и Лео Гилберт, даже Гилберт убивал людей. Найтреи всегда были и оставались темной стороной дворянства, а избавиться от проблемы, которая могла очернить их… Сына, младшего сына, Элиота, было проще всего. Они могли прийти уже с револьвером и просто выстрелить в лоб Лео, даже не вытаскивая его из этой комнаты. Наверное, из всех вариантов для герцога Найтрея этот был наилучшим, но Лео хотелось рвать на себе волосы от безысходности. Он мог логически думать, но боялся, не хотел, дрожали руки, дрожали, а с чем-то тяжелым вроде… Меча… Или того подсвечника, который забрал Элиот… Было бы больше шансов. Просто ударить кого-то и сбежать, но Лео так же и понимал, что он ни на что сейчас не способен. Даже когда на Элиота – совсем немного спустя после того, когда Лео стал его слугой, - напали в центре города, Лео не боялся. Он знал, что Элиот с ними справится, а еще знал, что подобранный на улице молоток может быть очень тяжелым и проломить голову каждому из этих отморозков. Они просто хотели ограбить Элиота. Бедные люди. Все обошлось. Но сейчас Лео был испуган, как никогда, и ему даже почти хотелось молить саму Бездну о пощаде. Он просто не знал. Не знал, что делать. Скрипнула дверь, приоткрываясь, и Лео резко дернулся, вставая на колени. Это вошел Элиот – а Лео уже приготовился бежать или еще что, но Элиот… Не выглядел так, будто ударил кого-то. Он был тоже испуган. Канделябр был при нем, и Лео поймал себя на мысли, что для Элиота будет сейчас лучше всего просто убить его, забить до смерти. Но он же знал. Знал, что Элиот никогда такого не сделает. Не с ним. Не в этот раз. - Б-бездна, - прошептал Лео, едва находя в себе силы подняться, и кинулся на своего господина, который застыл, как статуя, - б-бездна… Элиот, я… Ему было слишком страшно. Он знал, что делают в таких случаях богатые семейки. И что они делают с не членами своей семьи. - Я не… Элиот, я не хочу в лечебницу, я не… - сбился он со слов, едва дыша, и вцепился в его рубашку, зная, что сейчас может легко ее порвать. – Я не… Я не хочу. Он почувствовал, что глаза намокают. Напряжение, все это, все это так надавило на него, что раньше он даже всхлипнуть не мог – а теперь чувствовал, как слезы начинают бежать по щекам. - Элиот, ты не… Я… Я не смогу без тебя, - почти взмолился он, - я не смогу. Я люблю тебя, Бездна, я так сильно тебя люблю, я… - дрогнуло его сердце, сжавшись, - прости меня за все, только не… Я могу быть послушным и изображать слу… Канделябр выпал из разжавшихся пальцев Элиота, гулко ударившись о пол, и Лео почувствовал, что его сейчас вырвет от страха, но Найтрей не дал ему отшатнуться. У Элиота были негнущиеся руки, такие холодные, что Лео подумал, будто его обнимает мертвец, но разве мертвец мог бы прижимать его к себе так… Сильно?.. Элиот прижался спиной к закрытой – теперь точно – двери и коснулся губами виска Лео, чувствуя, как бьется жилка на нем, как бешено качает его сердце кровь из-за страха, а потом тяжело вздохнул. Он молчал. Он запустил пальцы в лохмы Лео, прижимая его к себе еще сильнее, и прикрыл глаза, тихо всхлипывая. Сейчас Лео казался ему не таким хрупким, как всегда - Элиот не боялся сжать его в объятиях, потому что знал: они не последние. Все будет хорошо, но сейчас им это обоим нужно было – и он еще раз шумно вздохнул, давая Лео уткнуться себе в плечо. Погладил по голове, чувствуя, как негнущиеся ноги просто отмирают, и рухнул на пол вместе с Лео, который прижался к нему, как младенец. Его руки дрожали – руки Лео бешено дрожали, а Элиот даже не мог унять эту дрожь. - Все… - облизнул он губы, наконец, голос подавая, - все будет хорошо. Он никому не скажет. Лео дернулся, даже не произнеся «он?..», но Элиот будто читал его мысли. - Винсент. Это был Винсент. Он знал давно и он никому не скажет, - налились теплом слова Элиота, и горячие губы прижались к щеке Лео. Тот проклял очки, впившиеся в переносицу так больно. - Все будет хорошо, Лео. И Лео устало лег на его грудь, в один миг костенея. Он мог рассмеяться, закричать – но вместо этого прикусил пальцы, давя ими стон, и Элиот сжал его запястья, пытаясь отнять их. - Ты… - сглотнул он, - ты прокусишь их до крови. Он рванул – и правда, Лео так сильно сжал зубы, что следы остались на тонких его пальцах, даже… С кровью. - Я люблю тебя, - повторил он дрожащее, - я не смогу… Без… Элиот снова прижал его к себе. Раньше ему всегда говорили, что только потеряв что-то, ты осознаешь, насколько это ценно. Ему не нужно было терять. Он знал, что ценнее Лео в его жизни никого нет. Что он не должен допустить, чтобы хоть кто-то причинил ему боль. Он не хотел целовать Лео. Он не хотел ничего еще. Ему просто было нужно, чтобы Лео, встав за ним еле-еле, упал на его кровать весь в одежде и дал себя обнять, наконец-то переставая плакать. Лео редко плакал. И именно от этого на душе у Элиота становилось еще хуже и еще страшнее, темнее. Когда всхлипы стали тише, Элиот скользнул рукой по животу своего слуги, чтобы просто показать, что он его держит и никому не отдаст. Тот обернулся. - А если… - Я запер дверь. Спи, - пробормотал он, едва говоря очерствевшими губами. Он смотрел на Лео, который боялся спать, но должен был закрыть глаза, и знал, что он сам сегодня глаз не сомкнет. Что его ледяно-голубые будут открыты всю ночь, чтобы всегда успеть. Если вдруг что-то пойдет не так. Он бы просто не смог убить Винсента. Это говорил тот голос, внутренний – и что-то казалось странным Элиоту. Он точно знал, что сил проткнуть Винсента мечом у него бы хватило, как и разбить ему голову до мозга тяжелым канделябром. Но он точно понимал, что Винсент не умрет. Что Винсент не умеет умирать. А Винсент в это время завернул заснувшую из-за чар Сони девушку в свой плащ, надеясь, что Элиот не заметил ее, уложенную за одной из статуй. Элиот был не в себе, но Винсент не думал, что это было его делом. А вот на сестру Элиот вполне мог накинуться и потом… Потом Найтреи лишились бы всех своих детей. Ванесса была любопытной сорокой, которая дико раздражала Винсента, но сейчас все было еще хуже. Она была не только любопытна, но и умна, слишком умна, чтобы принять, что все, что она успела заметить в комнате Элиота, было сном, навеянном Соней. - Ванесса, Ванесса, - цыкнул устало и немного зло Винсент, - что же мне с тобой делать, Ванесса? Он знал, что мисс Найтрей легкая. Всегда знал. И что ее нужно убрать отсюда – тоже знал. Но он просто не мог отнести ее в ее же комнату, потому что первое, что она сделала бы, открыв глаза – это побежала бы, ломая каблуки, к отцу или старшим братьям. А этого Винсент допустить не мог. Никак не мог. Он обещал Элиоту, что никто ничего не узнает, и… Его слова были в какой-то части правдивы. Винсенту было, конечно, плевать, где он окажется – но Элиот был тем, кто дарил им с Гилом свет в этом чертовом доме-склепе, тем, кто единственный улыбался приемным детям, и Винсент правда любил его. Он был ужасным братом для Гилберта. Он был омерзительным братом для Эрнеста и Клода. Он был извращенным братом для Ванессы, но он был хорошим братом для Элиота. - Что делать с тобой, дура? – уже с открытым пренебрежением поинтересовался Винсент у спящей девушки, а потом, тяжело вздохнув, грубо взял ее под руки и поднял. Ответ на его вопрос напрашивался сам собой, но, жаль, просто прикончить ее было никак нельзя.