it would be great

stateless – bloodstream

– Будешь моим Валентином? Лухан медленно поднимает взгляд от кропотливо выверяемого договора и вполне ожидаемо видит прямо перед собой приторную улыбку. Сехун учтиво протягивает коробочку конфет (серьезно, конфеты?), чтобы в итоге поставить её на бумаги. Это немного… нагло? О Сехун, стажер, что пришел в компанию полгода назад. О Сехун, что фанатеет от Миранды Керр и имеет ангельскую улыбку, внаглую восседает на удобном кресле для посетителей и выглядит чертовски уверенным в том, что на этот раз его не пошлют куда подальше. Ха-ха. – О Сехун, у тебя есть дела, я прав? Сехун поджимает губы и смотрит прямо в глаза напротив. И не находит там ничего кроме доброжелательности и капельки безразличия. Опять провал. Ясно. Сехун набор шоколадно-ореховых всё же оставляет и скрывается за дверью кабинета, а Лухан с любопытством оглядывает коробку и разворачивает одну из конфет – на пробу. Лухан задумчиво грызет колпачок ручки, пролистывая отчет с недавно приобретенного компанией объекта. Ничего любопытного, недостройка с масштабным каркасом и кучей подводных камней. Ещё одна головная боль – таких же на его рабочем столе пять пухлых папок. Лухан внезапно вздрагивает, поводит плечами и быстро оглядывается по сторонам. Такое чувство, что кто-то тщательно протирал в нем дыру. Но нет, все заняты своими делами. Лухан вновь опускает взгляд на свои колени и уже полностью сосредотачивается на проблеме неровности земельного участка. А Сехун снова подвигается на стуле вбок и вглядывается в расположившегося на диванчике для отдыха коллегу. Каштановая челка время от времени забирается вверх цепкими пальцами, из-за чего сережка в мочке синхронно вздрагивает, с каждой новой перевернутой страницей ворот белоснежной рубашки оттягивается сильнее, а по мягким губам пробегается язык. Боже, Лухан – один сплошной фетиш. Сехун, конечно, уже и не вспомнит, каким образом объектом его желаний стал Лухан, и не хочет даже думать о том, что Лухан отшивал его уже – дайте подумать, раз двадцать? – двадцать один раз. Не состоит в браке или отношениях ни с парнем, ни с девушкой, не носит кольцо безбрачия и не молится каждый вечер; что же ему мешает просто взять и сходить на одно чертово свидание? Ну, хорошо, в идеальном воображаемом мирке Сехуна это самое свидание заканчивается выключенным светом и пьянящими поцелуями в квартире любого из них. Но здесь, в реальности, он был бы счастлив хотя бы увидеть не дежурную, а самую настоящую улыбку Лухана, пусть даже в банальном антураже бара или пиццерии. Можно выдумать сотни мест для проведения свидания – Сехун готов и на десятикилометровый марафон в костюмах куриц, если Лухан вдруг предложит. Боже, он реально готов на всё, лишь бы хоть раз заслужить не снисходительное «я рад» или «не стоило тратиться», а банальное искреннее «спасибо». Серьезно. И дело не столько в том, что Сехун упертый баран или в том, что бывают невзаимные симпатии (о, сплошь и рядом); дело, скорее, в том, что этот ходячий секс иногда снисходит до того, чтобы поиздеваться. Как, например, сейчас. Сехун уже откровенно открыто расходовал рабочее время на любование тем, как Лухан муслякал бедный колпачок, и вовсе не ожидал быть застигнутым врасплох. Под насмешливым взглядом хочется сползти под стол, а на вновь облизываемых губах, что расплываются в довольной улыбке, хочется залипать вечность. Лухан ещё чуть поднимает голову, а Сехун успевает за секунду почувствовать промелькнувшее в уставших глазах озорство. И всё. Лухан покидает облюбованный диванчик, нарочно делает крюк и скрывается в своем кабинете. Сехун все-таки хочет забиться под стол и отвесить пощечину своему воображению. Такая игра взглядов – дело отчасти привычное. Серьезно, Лухан абсолютно равнодушно бросает «привет» или «понял, схожу к шефу», а потом, убегая из офиса на время обеденного перерыва, может задержаться на пару секунд около Сехуна и лишить того нормальной работы дыхательной системы одним лишь недолгим взглядом. О, да, он издевается, гипнотизирует, дает поводы сгорать от желания – обоже, да хотя бы обнять, – но зачем? К чему, если после работы «извини, я спешу», в выходные непременно «занят», в другое время «работы куча». Сехун может выстроить из извинений и отмазок Лухана гребаную Эйфелеву башню. А ещё его задолбала эта путаница уже шестнадцатую рабочую неделю подряд. Задолбала настолько, что в Валентинов день вместе с конфетками в симпатичной коробочке покоится аккуратно вырванный листок из инженерного блокнота, а на нем – просьба прийти в указанное время в указанное место. Сехун решает больше не идти напрямую, ведь, черт, так много обходных путей, грех ими не воспользоваться. Лухан, вернувшись в свой кабинет, первым делом поправляет рубашку и застегивает обратно две верхние пуговицы, а после уже звонит в адвокатуру и просит перенести запланированную встречу на начало следующей недели. И на вопрос о причине отвечает просто: – Простите, дела личного характера, никак не отменить. О, да, личного. Даже очень.       ~ Лухан думает, что напяливать рубашку, пусть даже и эффектно обтягивающую его степень дрищовости, не вариант – слишком много пуговиц. Футболка тоже не катит – он же уже не школьник, ему долбанных двадцать пять. Там, за окном, конечно, колючий и вредный февраль, но что в дурацком помпезном ресторане, где Лухан должен быть через сорок две минуты, что в собственной квартире, куда он планирует перебраться после, ему придется стягивать с себя пуховик. И, если всё пойдет по плану и на поводу желания, то избавлять друг друга придется не только от верхней одежды. Лухан ещё пару раз сверяется с прогнозом погоды на каком-то там сайте, закрывает ноутбук и цепляет с полки бежевый свитер и майку. Надо поторопиться – он не особо любит опаздывать. Сехун мысленно обзывает себя идиотом, потому как не заказал столик заранее, а если глянуть через плечо, то можно увидеть забитый под завязку зал. Что ж, найти место будет сложновато. Вообще-то, Сехун не особенно надеется на то, что Лухан и правда придет, что он ждет тут, снова чувствуя себя идиотом из-за легкой курточки, не зря. Но вот по улицам начинают включать фонари – темнеет, времени ровно шесть, – а в толпе прохожих мелькает знакомая куртка. Боже, он реально пришел. И Сехуну хочется глупо пищать от радости и волнения. Бывает и на его улице праздник, надо же, вау. – Ты реально пришел, – не может не проронить вслух Сехун, а Лухан кивает и заглядывает за спину парня. – Привет. Слушай, может, посидим в другом месте? Я не фанат торжественных залов, толпы и серебряных вилок. Ох, Сехун не против, а ещё больше он не против узнать что-нибудь новое о предмете своего обожания, так сказать, из первых уст. Боже, на самом деле, Сехун почти ни черта о нем не знает. Наверстаю, сам себе обещает Сехун, всё наверстаю. Лухан мало чем отличается от того Лухана, которого привык видеть Сехун за рабочим местом. Нет, конечно, он абсолютно расслаблен, улыбается и здорово выкручивается из неловких ситуаций, которые зачем-то они придумывают друг для друга вслух. На, кажется, бесконечной аллее то тут, то там подмигивают сквозь ветки кленов переливающиеся вывески и баннеры, а мимо скользят закутанные в шарфы люди. На этой бесконечной аллее дыхание обоих смешивается, а Лухан смешно щурит глаза и выдыхает ещё облачко пара. Сехуну кажется это волшебным, Лухану – забавным, но оба молчат. – Было бы здорово, если бы снег пошел, – мечтательным тоном произносит Сехун, на мгновение поднимая взгляд к недружелюбному небу и тут же переводя его на Лухана. – Было бы здорово поцеловать тебя, – пытаясь скопировать тон, говорит Лухан и коротко смеется на удивленный взгляд. – Прокатимся на автобусе? Сехун удивляется ещё больше, когда понимает, что Лухан откуда-то в курсе его адреса проживания. А потом соображает – он же заполнял договор о найме, а кто занимается договорами в компании? Правильно, Лухан. Сехун не щепетилен до таких вещей, как по пути куда-либо взять свою пару за руку или приобнять за плечи, но у любого правила исключения бывают. Сейчас ему очень хочется, но страх перекрывает работу пальцев, и они могут только продолжать крепко сжимать кольцо. Автобус мерно покачивается, преодолевая железнодорожные пути, за окнами растекаются очаровательные сумерки, а небо услышало желание Сехуна – дарит городу мелкий редкий снег. Он тает на асфальте за пару секунд, а на щеках Лухана ещё быстрее. Сехун пропускается в подъезд, а после и в квартиру первым. Просто Лухан слишком галантный и слишком упрямый, и не сдвигается с места, пока Сехун не закатит глаза и не сделает шаг вперед. Лампа под потолком давит на глаза тяжестью после более низковольтных на площадках, а Лухан продолжает играть в джентльмена, помогая хозяину квартиры снять куртейку и шапку. – Ну, мне же не пять лет, – в шутку надувается Сехун, а сам кайфует от того, что холодные пальцы нежно пробегаются по его предплечьям. Лухан мнется, думает, может, для приличия чай попросить или фильм какой-нибудь предложить посмотреть, и, так ничего и не решив, поднимает взгляд с пола. Сехун улыбается ему, улыбается так, словно не жалко подарить самую прекрасную улыбку этому недотепе, этому идиоту, что убегал, прятался, отталкивал. Как будто он этого, как никто другой, заслуживает. Эй, я вправду собираюсь поцеловать тебя, хочет сказать Лухан, но что-то сложно дышать нормально и выдавливать из себя слова под этим нереально теплым взглядом. Да и черт с ними, со словами, когда можно просто сделать шаг вперед и накрыть его губы своими. А Сехун медленно притягивает ещё ближе к себе, ведет ладонями по спине и решает остановить их на пояснице, и отвечает на поцелуй – на удивление, такой робкий, словно самый первый – с охотой, дерзко подстраивая под себя. Боже, как же хорошо. Наконец-то можно обнять, поцеловать, почувствовать. Сехун чувствует себя сейчас самым счастливым. Одним из самых счастливых на Земле. А Лухан, запутав пальцы левой руки в темных волосах на затылке, пальцами правой цепляет верхнюю пуговицу на рубашке Сехуна. Не поддается, зараза. Он шепчет это в чужие губы, заставляя усмехнуться и отодвинуться. Ну, да, Сехун определенно телепат, раз ведет, крепко удерживая за запястье, четко в сторону спальни. А там садится на кровать, и Лухана трясет только от одной мысли о том, что он может сейчас опуститься на колени и подарить парню долю наслаждения. Всё было бы круче, чем во сне или в довольно смелой фантазии. Но Лухана притягивают и усаживают на колени; что ж, он не против обвить ноги кольцом и облизать собственные губы. Всё верно, Сехун распаляется и тут же мажет губами по скуле. – Я думал, ты спрячешь голову в песок, предложишь чай или что-то ещё, – шепчет Лухан, ладонями поднимая наглую мордашку от своей шеи. – Я думал, что ты не придешь сегодня, – так же шепотом отзывается Сехун и не дает сказать что-то ещё, цепляя зубами нижнюю губу парня; о, да, тут как-то не до светской беседы. Сехун, последовав примеру наглых пальцев старшего, медленно (быстро и не получается) расстегивает пуговицы на своей белоснежной рубашке (днем он даже прошелся по ней утюгом, но это секрет), а Лухан бездействует, возжелав продолжить смотреть друг другу прямо в глаза. Словно они собрались не упасть сейчас на постель и воздать должное давним затаенным желаниям, а ведут беседу взглядами. Мол, что ты ел в обед? Ничего, только чай. А ты? Когда остается пара злосчастных пуговиц (их тут долбанных пятнадцать), Лухан приспускает рубашку с плеч и, улыбнувшись, тянется прикоснуться губами к крепким мышцам. Сехуна прошибает дрожью, и рубашка падает на пол за какие-то секунды. У Лухана влажные чувственные губы и дыхание ртом, и Сехуну хочется целовать эти губы вечно. Эй, может, закончим поцелуями? Серьезно, я готов сдохнуть только лишь от ощущения твоих губ на моих. Лухан целует в губы, в щеки, особо задерживается на шее и захватывает губами мочку уха, чтобы плутовато улыбнуться и слегка куснуть, не больно вовсе, а вызвав новый поход волны жара по телу. Сехун держит парня за поясницу крепко, ведь пол и падение на него могут стать реально близкими; дрожь и слабость в мышцах расползаются всё больше, желание повалить парня под себя точит все другие мысли всё сильнее, а дыхание скачет на пару с пульсом, разгоняя по венам китайский наркотик. У Лухана так глупо под свитером, что снимается с помощью младшего, светлая майка; «ну а что, он колется, между прочим» – Лухан откровенно наигранно вытягивает вперед нижнюю губу, а Сехуну этот жест кажется очаровательным. Боже, Лухан – одно сплошное очарование. И это самое сплошное очарование непозволительно трепетно касается пальцами скул Сехуна, шьет полукругами какой-то абстрактный узор, проникая нитями под кожу, передавая рецепторам щекотку. А ещё смотрит в глаза, словно размышляет о чем-то. И взгляд словно патока, тонуть можно бесконечно долго; эй, мне билет в один конец. Сехун неудачно набирает в легкие воздуха и потому приглушенно охает, когда спиной оказывается уже на кровати, а Лухан коленями упирается в немного смятое покрывало по обе стороны его бедер, и наклоняется опасно, прогибаясь в спине. О, завораживающее зрелище, а особенно вкупе с тем, как подушечка большого пальца пробегается по губам поверженного. А он знает толк в прелюдиях и ласках, записывает в памяти Сехун, когда пытается неуклюже устроить ладонь на его плече и не застонать позорно громко; а ведь Лухан просто неторопливо водит языком по с ума сводящим ключицам. И дышит он урывками, часто, помогает снять джинсы с доброй усмешкой, целует в губы снова, замирая на пару секунд, заводит сильнее, так ещё и улыбается в поцелуй. Ох, дьявол. А Лухан дразнить любит, и целовать медленно, одними губами, для него является чем-то вроде фетиша; да и у Сехуна такие губы, что было бы тупо обидно и расточительно отбросить эту привычку куда подальше. Лухан скользит взглядом по лихорадочно блестящим глазам, раскрытым сухим губам, вздрагивающему кадыку, часто вздымающимся ребрам, ровным аккуратным ногтям на собственных запястьях, и ему хочется шкодливо смеяться от переполняющего удовольствия и чувства выполненного желания из верхушки собственного виш-листа. О, боже, да; как давно он мечтал довести этого парня до тихих стонов и оргазма? Наверное, с самого первого взгляда в эти глаза-магниты. Сехун смешно зевал по утрам, смешно хмурил лоб, смешно перекатывал во рту мятные леденцы, смешно потягивался, крутясь на стуле, смешно надувал губы, когда в кофе-автомате в холле второго этажа заканчивался сахар. И невероятно красиво улыбался; ровно держал спину, сонно хлопал ресницами, поправлял ремень на брюках, пил кофе без сахара, перебирал в пальцах шариковую ручку, терялся под любопытствующим взглядом. Сехун стал тайным луханевским стимулом приходить на работу вовремя и иногда даже задерживаться, абсолютно того не ведая. Сехун стал тем, с кем Лухан сравнивал всяческих своих поклонников. Сехун стал тем, в кого Лухан постепенно влюбился по уши – как подросток с кучей комплексов и верой в сказки вместо мозгов, ей-богу. Сехун стал тем, кого Лухану невольно пришлось отталкивать. Боже, он никогда не мог навести порядок в своей голове – серьезно, легче навести порядок во всех притонах Детройта, – а с приходом в офис нового работника все шансы разгрести тонны ненужного и спутанного хлама сползли к нулю. Лухан считал себя человеком несчастливым – кого бы он ни подпускал к себе слишком близко, рано или поздно этот самый близкий страдал. Чаще физически, точнее, как бы ни хотелось в этом признаваться, всегда. Лухан умирал у дверей в не одну реанимацию; Лухан умирал у инвалидной коляски; Лухан умирал в аэропорту; Лухан умирал у безмолвного обелиска памяти; всё, хватит. Сам себе поставил установку – никого ближе, чем на метр, к собственному телу, а особенно к душе, не подпускать. И ведь удавалось держаться. Но потом появился О Сехун, и всё понеслось к чертям. Лухан ведь пытался, серьезно пытался отдалить от себя парня – эй, ты мне живым нужен, придурок, уймись; пытался даже найти другую работу, чтобы просто исчезнуть, сбежать; пытался не обращать внимания на ноющее в груди и требующее любви сердце; пытался сберечь своё солнышко, как временами про себя называл Сехуна. Но не вышло. Сехун всегда рядом, всегда пытается завязать разговор, всегда тепло улыбается, всегда уязвлено молчит на очередную глупую причину отказа. Лухан не железный, Лухан не выдержал. И сейчас, вдыхая запах Сехуна и разделяя с ним нежный поцелуй, он решает не жалеть о том, что всё пошло так. Боже, Лухан так давно желал прикоснуться губами к молочной коже шеи, сплести свои и его пальцы вместе, разделить один на двоих душный рай – не сейчас, мысли убивающие, не сейчас. Он будет жалеть после, а сейчас надо довести дело до конца. Сехун перестает воспринимать происходящее как что-то реальное, когда Лухан ласково ведет ладонями по его бедру вверх, а уместив другую ладонь под затылком парня, наклоняется, чтобы подарить – сейчас точно нужно – расслабляющий поцелуй. Сехун перестает слышать что-либо, кроме своего, как ему кажется, громкого дыхания моментами сквозь зубы, своих, опять же громких, стонов и шепота старшего. Ох, а какой у него шепот, устало-нежный, прошибающий нотками откровенности, выворачивающий последние клочки воздуха из легких неясной попыткой ответить. Сехун перестает чувствовать себя человеком, когда тело по ощущениям расползается клетками и тканями по покрывалу, нервные окончания впиваются под кожу закрывшего глаза Лухана, а зубы на мочке уха прикусывают довольно болезненно, но не до такой степени, чтобы отреагировать на это чем-то, кроме дернувшихся вверх бровей. Боже, боже мой, только и успевает подумать Сехун, прежде чем истома ласково подбрасывает его в лапы недолгого сна.       ~ За окном, если отодвинуть занавеску и вглядеться в небо, ещё темно; шесть двадцать, утро наступило слишком быстро. То тут, то там прячутся фонари и какие-то вывески, а на остановке кто-то ходит взад-вперед. Отлично. Лухан не особо любит такси, тем более, сейчас надо подумать – методом исключения больше подходит автобус, он медленнее метро. А в такси нельзя будет расслабиться и просто подумать. Лухан, хоть и понимает, что бесполезно, но попытаться-то можно, хочет разложить все свои мысли по полочкам. Или, хорошо, не все; те, что с пометкой вчера-сегодня. Сехун спит как убитый; не слышит вовсе, как Лухан возится в душе, разыскивает свои вещи, одевается, громко и нечаянно стукнув пряжкой ремня по шкафу; как что-то бубнит себе под нос, опирается локтями на кровать, чтобы поправить одеяло до плеч спящего и легко поцеловать в висок. Лухан решает уйти по-английски, поборов желание оставить какую-нибудь глупую записку с оправданиями. Он исчезнет сегодня же, а заодно сменит работу, сменит привычки, свяжет чувства и спрячет в очередном тайничке своего сердца. Сехун распахивает глаза, решив забросить идею притворяться спящим, да и некруто это – подслушивать без подсматривания, и, повернув голову, упирается взглядом в спину Лухана. Ого, даже куртку надел, серьезно уходить собрался. За пару секунд можно успеть представить варианты и причины, но легче спросить напрямую, наверное. Сехун всегда идет легким путем, если есть такая возможность. Но это Лухан, с ним напрямую не стоит, ведь извиняющихся улыбок уже хватило, серьезно. – Доброе утро. Ты любишь какао? Лухан вздрагивает, словно ему по лбу заехали увесистым мячом, и разворачивается тут же, успев сменить панику во взгляде на легкую растерянность. – Что? Сехуну хочется смеяться, что он и делает; выходит хрипло и с нотками болезненности. Лухану хочется упасть обратно под одеяло и обнять парня; он остается стоять на месте. – Назови хоть одну причину, почему ты собираешься сейчас уйти. Лухан открывает рот, чтобы снова его закрыть спустя пару секунд. Правду – увольте. Ложь – идите к черту. Ну, он же уже всё решил, не мучай, просто махни рукой и запри за ним дверь. – Без завтрака никуда не пойдешь, понятно? – всё ещё сонно бормочет Сехун, пытаясь сесть в кровати, и выглядит недовольным. А ещё у него волосы растрепанные, на макушке торчит завиток, а щека чешется аккуратными ногтями непозволительно мило. Этот заботливый идиот, мысленно взвывает Лухан, этот идиот! Сехун охает и смотрит в глаза напротив с долей удивления – а Лухан уже развалился прямо в верхней одежде под одеялом и притягивает парня за щеки, чтобы осыпать короткими поцелуями его губы. К чертям смену работы, привычек и задвижку на чувствах; когда-нибудь, в скором времени, Лухана пробьет на откровенности, и тогда они уже вместе будут бороться с дурной судьбой. Сейчас же лучше всего уткнуться носом в шею и засмеяться в голос, потому как Сехун бурчит, пытаясь протянуть руки к молнии, «валяются тут всякие в куртках и есть не хотят». Эй, оставь в покое молнию, мысленно призывает Лухан и насильно отцепляет себя от самого уютного места в мире. А всё для того, чтобы просто заглянуть в глаза, улыбнуться так, словно знает что-то такое сокровенное, тщательно охраняемое, и спросить на грани шепота: – О Сехун, будешь моим Валентином?