Четверть после полуночи

"... необходимо прибавить точность и быстроту, чтобы дать жизнь оружию", — Мольер.

- Леди Сигюн… - я быстро оттираю тыльной стороной ладони лицо, прикрываю ставни и поворачиваюсь на голос. - Да, Асдис. - Неизвестный воин… - заранее виновато отчитывается невысокая Асдис и покаянно опускает взгляд, будто бы в смерти несчастного виновна была она сама, а вовсе не ядовитый нож в сердце. - Семья? - безучастно интересуюсь я. Асдис покачала головой. После разгромного нападения Малекита Лазарет куда чаще сообщал о смерти, чем о выздоровлении, и мне далеко не в первый раз приходилось говорить отчаявшимся родственникам, что надежды у них больше нет, а их муж, сын или отец погиб героем. Звучит куда лучше, чем есть на самом деле. - Подготовьте всё к похоронам, - кашлянув, даю указание я. - Мне нужно поговорить с царём. - Но, леди Сигюн, погибших больше трёх сотен, мы не можем… - Асдис, - повышаю голос, вынуждая ту пришибленно замолчать и сделать шаг назад. - Подготовьте всё к похоронам. Всего неделя прошла со смерти царицы, смерти одного принца и ухода в мир людей другого. Асгард мучительно медленно поднимал голову, стряхивал с плеч порох и учился жить заново. Не было больше шумных пиров, шуточных учебных боев – все, кто мог, заново отстраивали дома, засевали поля и помогали тем мирам, какие восстановиться самостоятельно были уже не в силах. Лучшие воины встали во главе армий дружественных миров и стояли на страже хрупкой пока еще безопасности во вновь потревоженном Иггдрасиле. - Всеотец, - я поднимаюсь на одну ступеньку и нерешительно замираю у балконной арки. Царь Асгарда, оперевшись о перила, держит в руках золотой шлем Локи, безучастно и вроде как даже сам того не замечая. - Мне… я не вовремя? - Нет, проходи, - шлем растворяется в воздухе, Один выпрямляется и, заложив руки на спину, внимательно смотрит на меня. - Как дела в Лазарете? Выхожу на просторный балкон и останавливаюсь в нескольких шагах от Всеотца. Один ростом невысокий, особенно в сравнении с обоими своими сыновьями, сейчас кажется еще меньше, волосы белее, а морщинка между кустистых седых бровей - еще глубже. Будь ситуация иной, будь кому занять трон хотя бы на несколько месяцев, я бы настояла на сне. Царю нужен отдых, этого не видел только слепец, и только каменное сердце могло его в этом упрекнуть. - Умерло намного больше, чем выжило, рук не хватает – один из кораблей Малекита врезался прямо в крыло Лазарета, уничтожен склад медикаментов, погибло много целителей, а оставшиеся слишком неопытны, чтобы справляться с катастрофами такого масштаба, но… но мы выкарабкаемся, - несмело улыбаюсь и устало откидываю упавшую на лицо прядь волос. - Ты моложе большинства из них, - Один по-отечески тепло прищуривается. - Не всех учили так, как учили меня, - отвечаю я с грустной улыбкой и отвожу взгляд. Царь складывает ладони на Гунгнире и склоняет голову к плечу. - Раз с Лазаретом ты справляешься, что же привело тебя ко мне? Решиться на разговор было куда проще, чем его начать. Решиться на разговор с Одином – труднее вдвойне. Тот не был Фриггой, доверять которой я попросту привыкла, делиться с которой своей жизнью и позволять себе спрашивать о её я не боялась. Один не был и Тором, который с малых лет был другом и, всегда наследником являясь, никогда себя выше не ставил. С ними я привыкла быть на равных. С Всеотцом на одной ступени не стоял никто. - Прошла уже неделя, а вы до сих пор не сообщили о смерти принца Локи асгардцам, - негромко замечаю я. Слышится шорох и я, боясь, что мне не дадут продолжить, смотрю прямо в глаза правителя и, стараясь говорить громче и увереннее, быстро продолжаю: - Я знаю, вероятно, это не моё дело и вы не обязаны выслушивать это от меня, но нельзя делать вид, будто бы ничего не произошло. Принц Локи допустил много ошибок, он разочаровал вас и свой народ, но это не значит, что он не достоин быть похороненным здесь. Мы отпеваем даже неизвестных!.. Если же вы боитесь, что асы проявят неуважение, то вы ошибаетесь – в изгнании или нет, но он сын Царя… был им. И ему тоже мы обязаны тем, что Асгард выстоял во время нападения Малекита, так почему… - Достаточно, - резко осаждает меня Один. - Но… - Я сказал, хватит! – Всеотец пристукивает Гунгниром о холодный мрамор балконной площадки и поворачивается ко мне спиной. Я молчу, но головы не опускаю. Лишь прикрываю глаза и негромко вздыхаю. - Если я услышу, что хотя бы один асгардец, слышишь меня, хотя бы один, воздает дань Локи… не посмотрю на имя и род – будет гнить в темнице. Поняла меня? Я крепче обхватываю себя руками и неприязненно цежу сквозь стиснутые зубы: - Скорбеть вы запретить не можете. - Смеешь мне перечить? - Один резко разворачивается, и я не к месту думаю, что был бы на его месте Тор, над дворцом бы уже вовсю гремел гром и сверкали молнии. - Смела бы, - с львиной доли горечи отзываюсь я. - Думай я, что от этого будет хоть какой-нибудь толк. Прошу извинить меня за дерзость, Всеотец, - сожаления в голосе чуть. Усилием воли заставляя себя не бежать, дохожу до выхода из тронного зала, и уже на самом пороге слышу: - Ничья. Оборачиваюсь и непонятливо хмурюсь. - Что? – переспрашиваю, от удивления позабыв всю злость и едва успевая сглатывать подкатывающие к горлу слёзы. Один спускается со ступенек, забывая опираться на посох и гордо выпрямляет спину. - Можете считать, леди Сигюн, что мы сыграли в ничью. В его образе, голосе и интонациях что-то неуловимо меняется, и мгновение мне кажется, что воображение сыграло со мной дурную шутку. Потому что передо мной всё ещё Всеотец лицом и телом, но… - Я не понимаю, - едва ли разборчиво бормочу я и делаю шаг назад. - Фехтование, Сигюн, - зелёные глаза вместо водянисто-серых, - есть искусство наносить удары, не получая их,- с каждым шагом на сантиметр выше ростом. - Необходимость ударить противника, избегая его ударов, - волосок за волоском темнеет, меняя серебристую седину на смоляную черноту. - Что делает искусство фехтования чрезвычайно сложным, - нос тоньше и прямее. - Ибо к глазу, который видит и предупреждает, - морщинки по одной разглаживаются; чем ближе ко мне, тем моложе лицо. - К рассудку, который обсуждает и решает, - плечи шире, торс – стройнее. - К руке, которая выполняет, - одежды меняют цвет с золотых на зелёные с серебром. - Необходимо прибавить точность и быстроту. Изящные, длинные пальцы обхватывают отцовский Гунгнир, Локи делает последний шаг подле меня, смотрит сверху вниз и несмело улыбается. - Чтобы дать жизнь оружию, - негромко заканчиваю я. – Идиот несчастный. - Прости меня. - К чёрту, Локи, - выдыхаю я и отворачиваюсь. – Иди к чёрту. Опальный Принц молчит, и я злюсь ещё больше. Сколько его помню, с ним никогда не было просто. Ненавидеть его можно было за многое, вот только лжи в этом списке не было. Трудно обвинить Бога Обмана в обмане – он и есть Обман (и то не тавтология, а неопровержимая истина). С этим оставалось либо смириться и жить в ожидании подвоха, либо продолжать бороться, радоваться малым победам и надеяться. Пример Тора – пример не лучший. Трудно обвинить его в обмане, а я обвиняю с завидным упорством, смириться не желаю, жить в ожидании подвоха устала, бороться больше нет сил, малые победы более не вдохновляют, а у надежды – самое страшное лицо. И мой пример – пример ещё хуже. - Где Всеотец? – выдавливаю я. - Спит, - отвечает он, и я по тону понимаю, что вопрос он ожидал. – И прежде чем ты меня в чём-то обвинишь, скажу, что в его сне я виноват лишь косвенно – он не выдержал вести о гибели младшего сына. - И это ты называешь «косвенно»? – сардонически отзываюсь я, не соглашаясь хотя бы вслух с тем, что после чудесного спасения явиться к Одину на поклон в истинном обличие – идея не из лучших. Бог не отвечает и я, сморгнув непрошеные слёзы, оборачиваюсь. - Так объясни же мне, - дрожащим голосом требую я,- что мешает мне уйти? У него для меня наверняка множество слов, ведь поболтать он мастер, но ими меня уже не убедить. Мало даже думать вслух и громко, как бы хорошо я его сейчас не слышала. Можно лишь показать, и… Если бы не смутное ощущение, что дальнейшее – закономерно, я бы отступила. Если бы в животе у меня была стайка потревоженных бабочек, я бы и не ответила даже – так бы и стояла, обомлев и ожидая чуда. Но поцелуй не сказка. И нет у меня никаких бабочек в животе. Только злость. Злость и неприлично громко и тяжело – любовь. Щемящая нежность напополам с болезненной тоской. Беспричинная ревность, годы отчаянья и безнадёжности. В душе у меня много всего и сразу, причудливая смесь из скорби и безудержной радости. Пёстрое зелье выливается в смех сквозь слёзы, я чуть отстраняюсь, прижимаясь лбом к его груди, и судорожно сжимаю ткань зелёного плаща на плечах. - Поэтому ты бы никогда не ушла, - едва слышно шепчет Локи. И после несмолкающего, казалось, звона шпаги о шпагу, что теснит тебя к борту корабля, когда под ногами океанская синева и оскалившие зубы акулы. После бесконечных разговоров и бесплодных попыток достучаться друг до друга… На дне виридиановых серых глаз забрезжил робкий огонёк. Не изумруд и не бирюза. Море после шторма.

КОНЕЦ