Indestructible.

Сехун воспитал короля, не зная об этом все то время, что подарили они друг другу. Засыпая почти под утро, он обнимал так заботливо, словно его руки нежнейшие шелковые нити оплетающие Тао с толикой любви, что расцветала внутри медленно, тягуче, словно любимое лакомство Цзы. А его голос убаюкивал быстрее колыбельной, что слаще меда растекалась по ушам, проникая внутрь с мягкими словами – комплиментами. Такой усладой для будущего короля. И громкими до небес стонами, которые были намного приятнее колыбельных. И последнее, что было для короля важным – губы. Волшебно-мягкие, горячие и непредсказуемые тонкие, по-детски розовые губы, расплывающиеся в полуулыбке во время поцелуев, что скользили мокрыми следами по смуглой коже. Но спустя некоторое время, что оставалось в памяти двоих их общей сладостью воспоминаний, пришли те, кто посмел отнять фарфоровую игрушку из сильных, до ужаса теплых и родных рук короля. Люди в королевской форме просто-напросто оттолкнули Сехуна от его любимого Таоцзы и увели... в сторону запретного для обычного смертного дворца. Китаец чувствовал себя подобием Рапунцель в высокой башне... Только без длинных блондинистых волос, которые он мог бы скинуть с его места заточения. Когда Тао забирали во дворец, Сехун не спал несколько ночей, понимая, что холод их постели настолько больно бьет по выпирающим ребрам, что хочется зарыться в толстые одеяла с головой, лишь бы не ощущать этого ужасного одиночества, которое давит... давит чересчур настойчиво прямиком на место, где спрятано детское сердце. У Сехуна отняли защитника, что постоянно защищал от надоедливых парней с их улицы, которые хотели позабавиться с идеальным, по их мнению, худощавым мальчишкой. В тот год это считалось красивым. Для Се – это был последний год в обществе посторонних. Постепенно выпирающие тазовые кости в союзе с ребрами, которые идеально подходили под игривые подушечки пальцев Цзы, превратились в ужасные, безобразные черты скелета, который с каждым днем голода казался неимоверно... пугающим. Течение безвольных часов начинало раздражать, ведь одинокая постель и давящий на легкие холод отдавал еще свежими воспоминаниями их улыбок, крепких объятий и огненными касаниями рук, губ, чего угодно... Ведь через касания они показывали свои чувства, отдавали все, что имели друг другу и не требовали ничего взамен, кроме ярких вспышек перед глазами темными ночами, когда Сехуну было шестнадцать. Блондин улыбается уголками губ, отчего становится похож на ребенка, у которого забрали любимую машинку на пульте управления и отдали ее тому, с кем он не хочет дружить. Да, Тао отдали населению, стране, огромному дворцу и лишили выбора, теперь младший никогда не увидит своего прекрасного Цзы непозволительно близко, стирая границу, положенную слугами и обществом. - Ха, - выплевывает в тишину Хун, - никто из его слуг и поданных не представляет насколько близко я был к их правителю, к их господину. Он смеется, вытягивая руку к дырявому потолку и наблюдая за яркими звездами, подобными вспышкам в их мире. Смешная ситуация. - Тао, - признается человеку, который находится на расстоянии десятков километров, - я искренне надеюсь, что ты никого не касался так же, как и меня. Сехун засыпает в ту ночь быстрее обычного, даже не замечая того, как к нему на постель падают капли весеннего дождя и птицы взлетают со свежих крон, разнося громкие крики по городку. - Знаешь, - отвечает новоиспеченный король, словно зная, что сказал ему Се, - я никогда не прикоснусь к чужим плечам так же трепетно, как к твоим год назад. Он говорит это в просторной спальне, на шёлковых простынях и рассматривает ночники, которые до сих пор освещают комнату. А еще он надеется, что Хун каким-то способом услышит. Только вот младший лишь ухмыляется во сне, непонятно из-за чего. Просыпается младший в окружении все тех же слуг, что пришли за Тао не такой уж и далекий год назад, стерев его из жизни и оставив взамен пустое одиночество и серость будней. Он протирает глаза кулаками и пытается сфокусироваться на их начальнике, который что-то бубнит и пытается объяснить блондину об их намерениях. Сехун ничего не понимает. - Король просил привести Вас к нему особым распоряжением. А в глазах Се пляшут черти, потому что Рапунцель, наконец, отрастила достаточную длину белоснежных волос, чтобы скинуть их младшему и попросить о помощи... а еще о том, что называется чувствами. Он даже не сопротивляется, не старается говорить с ними или расспрашивать, а лишь торопится во время сборов и стремится быстрее слуг в далекий дворец, ворота которого откроются для смертного – для фарфоровой куклы в руках смуглого короля Таоцзы. Он и правда ей становится, когда после официального приветствия, их оставляют в спальне короля и позволяют отдаться чувствам с лихвой, достойной лишь их миру. Кажется, Сехун что-то долго болтает и улыбается, совсем забывает о том, как много боли ему причинил этот мужчина напротив. С ним он тот ребенок, которого лишили сокровенного до безумства внезапно. А для Тао Хун – любимая кукла, которая будет ждать вечность, лишь бы вернутся к своему обладателю. Он любит куклу Хуна сильнее, чем трон и господство. - Пожалуйста, - ноет младший, утыкаясь носом в крепкую шею, - проведи по моим плечам еще раз. Я хочу вспомнить. Цзы, действительно, проводит шершавым указательным пальцем по хрустально-бледной коже младшего, скользя с неким изыском по любимым плечикам, что подрагивают из-за нахлынувших воспоминаний. Король неподобающе ведет себя с каким-то нищим парнем – неслыханно! Но их это не волнует вовсе. Тао целует шею, спускается к тонким ключицам и ласкает губами плечи, а Се тянет одежду, не позволяя оголить безобразный скелет. Ему страшно не понравится. Какой же он дурак! Мог бы с легкостью насладиться обществом короля и их новым воспоминанием – ночью, а теперь все рушится из-за собственной глупости, чувства брошенности и слепого одиночества, хотя в мыслях все равно проскальзывает восхищение его королем. Его собственным господином, которому дарил колыбельные долгие годы и чье тело он покрывал поцелуями ранним утром. Ни одна слуга не может похвастаться подобным. А он может и гордиться, улыбаясь и выгибаясь для их первого до жути желанного взрослого поцелуя со вкусом времени и глухой боли в грудной клетке. - Я не могу тебя оставить здесь навсегда, - отрываясь, Тао решается сказать тяжелую правду для них обоих, - даже в роли слуги или раба не могу. Се вздыхает, опуская взгляд и рассматривает плитку на полу с красивым рисунком. - Смешно, правда? – он прижимает короля к себе, обнимая за талию и утыкается носом в ключицы. – Даже король имеет недостаточно власти. И Тао кивает, отчего-то горько поглаживая сухие волосы блондина и целуя в макушку. - Я могу лишь позволить тебе приходить сюда раз в год, пропуская лишь одного человека из непривилегированного населения, - пальцы путаются в волосах, а Сехун восторженно смотрит на своего Цзы, кивая чересчур по-взрослому и благодаря за возможность. Он прекрасно знает, что привилегий ему не получить и не просит большего. Его отпускают сложно, долго прощаясь и целуя в губы прямиком при слугах, а младший не верит своему счастью. Уж через год он приведет свой жалкий скелет в подобающую форму и позволит королю касаться каждого миллиметра его кожи, тела, проникать в мысли и вытягивать из громкого голоса чудеснейшее из имен, что отдается властью с первых нот. Через год, такой быстрый год... он дождется своего Цзы, которого вырастил на колыбельных и меде своих губ.