Научи меня быть героем

Вы видели семнадцатилетних подростков? Да, вы их видели. Семнадцатилетние подростки живут с родителями, гоняют в американский футбол, скрещивают пальцы и чуть не молитвы читают дабы поступить в колледж, с детства навязанный родителями, не представляют о том, что книги можно читать для удовольствия и, что самое удивительное, сколько бы желаний и грёз у них не было, ни одна из них не имела особенности сбываться потому что для этого нужно работать. Адски работать, если хочешь быть первым, или хоть как-нибудь, если вообще хочешь быть. Фрэнк знал это. И работал. Возможно, не самым честным, не самым приемлемым обществом способом, но в нём клокотала обида, и пар от кипящей где-то внутри смолы, которая – Фрэнк не знал, но чувствовал – буквально шла большими вязкими пузырями от каждого поражения, приводя в движение огромную паровую машину. Задели плечом в школе – бульк, и обидчик уже высмеян перед классом. Отец лишился бизнеса из-за бюрократической толстопузой верхушки – бульк, и вот его сын уже на вершине мира бросается зелёной валютой, наплевав в лицо прослойке населения, которая поклоняется этим злосчастным бумажкам. Семнадцатилетние подростки не переворачивают финансовый мир вверх тормашками. Однако, есть одна загвоздка. Когда в жизнь что-то прибывает, то что-то должно и уйти. Сколько бы денег не было в его чемодане, мать и отец жили порознь, возможности свидеться с ними не было никакой, и хоть молодой человек пытался держаться бодро, лукавой полуулыбкой захватывая проходящих мимо девушек и заставляя их мужей скрежетать зубами, но одинокими вечерами Сочельника паровая машина вдруг переставала работать: Фрэнк держался даже не угрюмо, не отстраненно, он… Он чувствовал себя первой мышкой, которая вот-вот поднимет лапки и пойдёт вниз кувшина с молоком. Самое страшное, что это его тогда не пугало, подобная перспектива даже казалась единственным выходом из сложившейся ситуации. Хотелось поднять лапки при виде проходящего полисмена, сказать, глядя в глаза, что это он тот, кого ищут, да только жалко Карла. Гоняется за ним, бедняга, уже сколько времени – будет как-то нечестно сдаваться полиции через другие руки. Если же говорить о Карле, то у Фрэнка о нём всегда было особое, чуть философское мнение. Враг, которого уже можно назвать другом. Только он был единственной долгосрочной перспективой в жизни Эбегнейла, и неизвестно, это радостная новость или грустная. Одно было известно точно – между ними была любовь, и любовь эта выше, чем братская или к противоположному полу, тут, не побоюсь сказать, попахивало вечностью. Первые секунды Карл был ошарашен. За окном кружились чёртовы листья, а температура на чёртовом термометре не опускалась ниже двадцати градусов, нет, ну точно ещё не время для его телефонных звонков! - Узнал? – раздался в трубке задорный и весёлый, будто заигрывающий и такой знакомый тембр, - Не отвлекаю? - Да нет, что ты, - в тон ему отвечает Хэнрэтти – беззаботно и будто бы общается с бывшим одноклассником. На деле он бегло смахнул пот со лба, - для преступников у меня всегда найдётся минутка. - Неужели ты ставишь меня на одну полку со всеми дилетантами, которыми была забита твоя голова до прошлой осени? Я оскорблён, - ничуть не обиженно отвечает Фрэнк, и даже сквозь гулкое искажение телефонной связи слышно, как на его губах играет улыбка. - Ничего, переживёшь, - чуть огрубевшим голосом отвечает Карл, видимо, вспомнив, что должен играть «злого полицейского». Шла двадцатая минута обеденного перерыва и как назло никто не мог стать свидетелем этого разговора. Что ж, придётся общаться вхолостую. - Знаешь, Карл, а ведь у меня сегодня День рождения, - упомянутый выше мысленно со скепсисом снимает с ушей лапшу, - люблю его, потому что в этот день всегда не холодно, но уже и не жарко, как в августе. Хэнретти не отвечал, только сопел. Он сделал вывод, что звонят с улицы, потому что изредка слышался собачий лай и шум колёс по асфальту. Может, где-то около парка? - Молчишь и молчи. Лучше вот послушай. Я написал стихотворение, - послышался шорох бумаги, сложенной в несколько раз. Агент ФБР закатил глаза и переложил трубку к противоположному уху. - Эбигнейл, не засоряй мне мозг своими тупыми выходками. Я всё равно тебя поймаю – не сегодня, так завра, не завтра, так через неделю. Всегда прятаться у тебя не выйдет, с уверенностью могу… - Я посвятил его тебе, - ласково отвечает юноша, будто только что ему не пытались вылить на голову ушат с помоями. Пользуясь секундной заминкой и где-то на периферии сознания предполагая, что брови агента, всегда хмурые и сведенные к переносице, вдруг прыгнули вверх, Фрэнк начинает нарочито-официальным тоном, в котором не могли не укрыться нотки привычной лукавости: - Научи меня быть героем, научи сражаться за веру. Я устал грабежом и разбоем, уговаривать жадных знать меру… Честное слово, Карл сам не знал, что его брови могут подпрыгнуть ещё выше. Тема стихотворения была внезапной, как внезапен тот факт, что Фрэнк умеет писать стихи. - Я не стал бы просить о почете, честь не ищут в признании праздных. Здесь ведь дело совсем не в расчете — я оставлю его для бесстрастных. Научи меня просыпаться не от собственных сдавленных стонов. Расскажи: как тут можно не сдаться, если вдруг погребальным трезвоном стали все колыбельные песни? Ты не жди возвращенья Бессонных, да не прячь глаз пылающих, гордых. Считай дни до свершения мести. Казалось, тишина не может поменять свой характер. Но во время прочтения Эбигнейлом этого стиха, тишина по эту сторону с выжидающе-усмешливой, злой сменялась на растерянную, внимательную. Да и сам Фрэнк ближе к концу бросил попытки казаться сатирически-напыщенным, его голос почти не менялся, но агент слышал утихание, и что-то невероятно живое и искреннее. Пауза затягивалась, нужно было что-то сказать, но Фрэнк продолжил. - А что, солдат, тебе ведь некуда вернуться? Считай теперь убытки с царской милости! Так пусть же пальцы на стальном клинке сомкнутся: отняли все — потребуй справедливости, - затем ещё через несколько мгновений добавил, - Я не претендую на какие-то премии, и всё же. Карл, я задел что-то в твоей душе, кроме как желание нацепить на мои запястья наручники? - Задел-не задел – это неважно. Но когда ты окажешься в тюрьме, то я прибегну к твоим услугам стихотворца, а то наша доска почёта нуждается в реставрации, – с хрипотцой сказал Хэнрэтти, усмехаясь уголком губ. Фрэнк же откинул голову назад и от души рассмеялся, понимая, что лучшей похвалы и быть не могло. - А как насчёт того, чтобы научить меня быть героем? – войдя во вкус, спросил юноша. - Для начала сдайся правительству – это будет самое героическое, что ты сможешь сделать в своей жизни. Он снова рассмеялся. - Всё дело в том, что я вторая мышка. Я не сдаюсь. В динамике послышались короткие гудки, а Карл ещё долго сидел в недоумении с мыслями о злополучном звере и тем, какое отношение она имела к Фрэнку.