До горизонта и дальше

- Нам нужна Джессика, - задумчиво тянет Цзытао, выдыхая полупрозрачный дым в синее небо с густыми, сахарными облаками. Сехун хмурится, почёсывая щёку, и с неким отвращением смотрит в зеркало. - Ненавижу Джессику. Тишина между ними никогда не бывает неловкой или тяжёлой. Просто молчат, долго и по-утреннему лениво. Солнце начинает прогревать прохладный с ночи воздух. На самом деле, Сехун ненавидит себя. Спокойно, привычно и тоже лениво. Но искренне. - Нам нечего жрать, - докурив, тихо говорит Цзытао, вытягивая длинные ноги в грязное оконное стекло, - совершенно нечего. И сигареты заканчиваются. Сехун молчит в ответ. Словно он сам не знает, словно не голодный. Хмурится сильнее, но упорно мотает головой. - Не хочу Джессику. Тао хмыкает, словно с улыбкой. Словно это всё так, праздные беседы и ничего более. Словно у них есть выбор. Выбора у них нет с тех пор, как они сделали самый главный, один на двоих. Солнце заползает через мутное от пыли стекло, лижет бледную щёку Сехуна, забирается в отросшие блондинистые волосы, делая контраст с чёрными корнями ещё более ярким. Тао невольно любуется, тянет руку и осторожно оттягивает прядь на макушке, и сердце чуть сжимается от того, какая она мягкая. - Пусть Ева, - просит Сехун, прикрывая глаза, - пожалуйста. Цзытао вздыхает и переворачивается на бок: ну не спорить же с ним. Нехотя встаёт, потянувшись, прикуривает одну из последних сигарет и, зажав её в зубах, идёт к навесной кухонной полке, исполняющей роль шкафа. - Тогда прибери. И помой посуду, ленивая задница. Сехун кивает, но, хоть его просьбу и выполнили, выглядит ещё более недовольным. Подходит, обнимает Тао за талию со спины, устраивая подбородок на широком плече. - Неужели нет другого способа?.. Тао мычит в ответ, и не поймёшь, как он думает, есть ли этот способ. - Тёлки из нас так себе, - бурчит Сехун, - не очень женственные. - На трассах и не ждут принцесс, Хуни. Тао выходит из небольшого трейлера, когда солнце подумывает катиться к закату, каблуки дурацких красных туфель застревают в мягкой земле, он поправляет не менее дурацкое леопардовое платьице, видавшее виды, откидывает чёрный локон на удивление красивого парика, и, затушив окурок о крышку консервной банки, служащей пепельницей, бредёт к трассе. Идти долго, не меньше получаса, потому что эти чёртовы каблуки, всё же, орудие пыток, не более. Тао затыкает уши наушниками и включает музыку громче. «I’ll smile don’t wanna see you cry just sing me a lullaby»*... Тао думает ни о чём, о чём-то прозрачном и едва уловимом, как его волосы на солнце, если взять в пальцы тонкую прядку. Если будет неплохой улов, надо купить краску для волос: Сехун совершенно не может жить с чёрными волосами, и когда те отрастают, ненавидит себя ещё больше. Небо темнеет. Тао убирает плеер в сумочку, встав у обочины. Раздумывает, не выкурить ли ещё сигарету, но та оказывается последней в пачке, и явно пригодится после. Не то, чтобы Тао чем-то недоволен в этой жизни. Завидев приближающуюся фуру, Ева вытягивает руку, голосуя, и удивляется даже, потому что машина тормозит метрах в двадцати от неё. Обычно, удача улыбается часа через два после выхода на трассу. Не смотря на отсутствие хрупкости фигуры, Ева с лёгкостью запрыгивает в салон и широко улыбается. Никаких вопросов и светских бесед: все прекрасно понимают, зачем девушка в коротком платье голосует на трассе. А если и не девушка... когда ты много дней в пути, по большому счёту, без разницы, какого пола партнёр, лишь бы секс был дешёвым. По Еве видно, что много не возьмёт. Всё очень просто, отточенная тремя годами практика: наклониться, словно собираешься расстегнуть на очередном мужике штаны, замешкаться, ох, прости, оппа, сейчас-сейчас, залезть в сумочку за презервативами, выудить из плотно закрытого пакетика салфетку с морфином, задержать дыхание и (тут главное всё делать быстро), прижать к лицу неудачливого водителя. Ева девочка, но Тао – сильный парень, и, обычно, всё происходит без помех и накладок. Как и в этот раз. Тао обшаривает «клиента», бардачок и личные вещи. На спальном месте обнаруживается неплохой запас еды, да и денег прилично: у Евы сердце колотится, как бешеное. В итоге она прихватывает с собой ещё и красивый складной нож с костяной ручкой, по традиции, целует напомаженными губами лоб своего благодетеля, коротко извиняется и вылезает из машины. Теперь главное – добраться до дома. Через поле, перелесок и давно заброшенные ангары, тоже населённые, и, наверняка, не самыми приятными ребятами. Драться в платье ужасно неудобно, кто б знал. Ева уходит на заслуженный отдых, Цзытао стаскивает парик, снимает туфли и бредёт в сторону пустыря, на котором уже несколько дней паркуется трейлер, в котором его ждёт самый любимый и родной мальчик. Ни Ева, ни лентяйка Джессика никогда не занимаются сексом ради денег, хоть это было бы и проще, и безопаснее. Сехун не умеет драться вообще, поэтому Тао старается отпускать его пореже на охоту. Сердце колотится в груди, потому что измятые купюры едва помещаются в сумочку, руки заняты неудобным свёртком с консервами. Тао молится всем богам, чтобы те помогли ему добраться до дома без проблем. Наверное, никто и никогда не найдёт ответа на вопрос «почему», но боги действительно любят этих двоих: Тао и не помнит толком, когда в последний раз ему действительно доставалось. Он помнит разбитые губы Сехуна, огромный кровоподтёк на щеке, и это никак не идёт из головы, заставляя живот поджиматься от страха. - Малыш?.. – Тао зовёт тихо, дежурно постучав в дверь два, потом три, потом один раз: своего рода пароль, это не чужие, это я. – Хуни, я вернулся. - Уже? – Сехун выглядит встревоженным, выползая из спального отсека, лохматый и недовольный, одетый в одни потёртые джинсы. – Целый? Чего, решил не ждать?.. Тао проходит к кровати, задёргивает шторки на пропылённом окне. Кидает на пол туфли, парик кладёт на край кровати, ссыпает на лоскутное покрывало банки с едой. - Ты ограбил продуктовый магазин?.. - Т-ш-ш-ш... Смотри, - Тао волнуется до сих пор, открывает сумочку и высыпает деньги себе на колени. Сехун смотрит с открытым ртом, потом шумно сглатывает. - Смотри, Хуни, сколько денег. Сехун молчит, как-то не особо горя желанием прикасаться к деньгам, а потом видит нож. Смотрит на Тао с немым вопросом «он жив?», и, получив утвердительный кивок, облегчённо выдыхает. - Тут слишком много. Надо рвать отсюда. Сехун умывается ледяной водой, натягивает выцветшую футболку, когда-то бывшую чёрной, и садится за руль. Они выбрали эту судьбу вместе, одну на двоих. Променяли крышу над головой, обычные для ребят их возраста развлечения, красивую одежду и безопасность на настоящую, неподдельную свободу. Когда у тебя нет ничего, кроме бесконечности дорог и бескрайнего неба над головой; ничего, кроме старого пледа, скрипучей кровати и нерегулярной еды из полуфабрикатов и дешёвого фастфуда; ничего, кроме ветра и любимого человека рядом, можно примириться со всем. Даже с ненавистью к себе. - Сколько там?.. – Интересуется Сехун, выруливая на практически пустую в это время суток трассу. - Много. - Сколько – много? - Чуть больше десяти тысяч долларов. - Чёрт, может, он наркоту вёз? - Да какая, к чёрту, разница, детка? У нас впервые в жизни есть деньги. Машину можно подлатать, едой запастись, шмотками... Сехун хочет предложить снять коморку под крышей в одном из десятков городов, где они бывали. Хоть крохотную комнату, пусть там даже текут потолки. Сехун жалеет о своём выборе, ему эта свобода поперёк горла и поперёк жизни. Надоело постоянно бороться за банку фасоли, или ещё какой дряни, надоело спать в сквозняках. Надоело мыться пахнущей водой, переодеваться в девок и возиться с этими ужасными мужиками, рискуя быть изнасилованным, или хотя бы убитым. И ждать, пока Тао выгуливает Еву, это даже страшнее и мучительней, чем самому быть Джессикой. - Да, ты прав. Где остановимся в этот раз? Конечно же, Сехун никогда не скажет этого вслух. Тао слишком любит свою свободу, их жизнь, их трейлер и эти дороги. Сехун любит только Тао и небо, и ненавидит себя. Тао шуршит картой, чавкая мясом из консервной банки, берёт старый фломастер и обводит новый, только что покинутый городок. Потом подсказывает маршрут, вскоре сменяя Сехуна за рулём, чтобы тот поел. Тао всё знает. Знает всё лучше, чем Сехун об этом думает. Знает, и не понимает. Ни этой тоски, ни молчания, ни тихой ненависти. Иногда ему хочется спросить: я, что, мало люблю тебя? Он не понимает, за что можно так себя ненавидеть. Они встретились слишком юными, чтобы можно было успеть действительно нагрешить, а после... Тао не понимает. Он считает, что жизнь – совершенно простая штука, только умей вертеться. Жизнь такова, какой ты её видишь. Для Сехуна жизнь, кажется, тяжкий крест, но почему он молчит?.. Тао думает, что, возможно, за три года, не успел обрести должного доверия, и вот это немного омрачает его лёгкую, свободную жизнь. Они паркуются между двумя городами, в безлюдной роще, скрывающей фургон от посторонних глаз, если бы таковые появились. Сехун умывается и заваливается на скрипучий матрас, служащий им постелью, заворачивается в плед и отворачивается к стене. Тао курит в молчании, потом запирает двери, раздевается догола и осторожно ложится рядом. - Хуни?.. Можно к тебе?.. В такие моменты Тао становится осторожным и тихим, потому что у Сехуна, похоже, опять начинается это: мир враждебен, всё плохо и надо спрятаться. Но плед приподнимается, пропуская Тао в живое тепло, и он обнимает поперёк тощей груди, прижимается всем телом, ласково целует в холку. Сехун отзывается моментально, и это странно и совсем нелогично, казалось бы. Но от Тао он никогда не прячется: ложится на спину, целует в губы, через миг уже жадно и откровенно, тянет к себе, на себя, поближе. Сехун очень горячий, податливый и нежный, у Тао сердце заходится, когда он целует, сладко-сладко, бледную полупрозрачную кожу на тонкой шее, широких плечах. Когда прихватывает губами нежно-розовые соски, и когда, привычно, оставляет несколько пятнышек на груди, животе и внутренней стороне бедра. Каждый раз Сехун отдаётся, как в последний, словно не уверен, получится ли ещё, случится ли вот такая близость. И стонет тихо, искренне и умоляюще. Словно Тао может куда-то исчезнуть, оставить одного. Словно не верит, что его можно любить по-настоящему. Сехуну хочется домой. Тао хочется дальше. - Однажды мы доедем до самого горизонта, - говорил Тао, которому было всего семнадцать, фургон был сравнительно новым, и жизнь впереди казалась сказочной и изумительной им обоим. - Дурак, земля круглая, вообще-то, - смеялся Сехун, затягиваясь и выпуская дым в синее небо с сахарными облаками. - Ну и что? – Тао беспечно пожимал плечами и улыбался, когда ветер ерошил его чёрные волосы. – Наплевать. Это моя мечта – добраться до горизонта. А раз его нет, края этого, значит, я буду идти к своей мечте всю жизнь. Это же здорово. Сехун тогда не понимал, на что подписывается. Мечта его любимого человека превратилась в каторгу для него, но он не смел, ни попросить отречься от неё, ни оставить Тао. Однажды, пока Ева была на охоте, он пытался покончить с собой: съёл все таблетки, которые были в аптечке, запил дешёвым пивом. Но ничего не произошло, его лишь рвало почти сутки, и, слава Богам, Тао ничего не понял, оправдав отравление просроченной едой. Значит, судьбе угодно, чтобы они были вместе. Вероятно, до самого конца. Или до края. Они решают остаться ещё на ночь в этом месте, и им, в кои-то веки, просто хорошо: они сидят, завернувшись в один плед, Тао греет со спины, гладит по животу. Они занимаются любовью под открытым небом, Сехун смотрит на звёзды и летит, а потом закрывает глаза и видит другие звёзды, яркие и горячие. В такие моменты он действительно счастлив, и ради них, наверное, стоит жить. Через два города Джессика возвращается, когда уже светло. Тао сидит на пороге трейлера и нервно курит. Наверное, цивилизованным людям в чём-то проще, с их телефонами, расписанными по минутам днями и чёткими адресами. Тао не знает даже, какой сейчас месяц, не то, чтобы число и день недели. Джессика, а точнее, Сехун, приходит в порванном платье, с разбитым ртом, с рассечённой бровью и большими страшными синяками на рёбрах. Не повезло, наверное, с подобным образом жизни никто не застрахован от побоев. Сехун едва добирается до дома и буквально падает Тао на руки, будучи куда более нежным и нервным. Не плачет, терпит, суёт Тао деньги. Успел украсть, спрятал. Только вот удрать не успел. Нет, не успели сделать самое страшное. Когда Сехун засыпает, свернувшись калачиком на скрипучем матрасе, с едва обработанными ссадинами и синяками, Тао просто закрывает лицо ладонями, и очень страшно молчит. Долго, безутешно молчит. Если бы досталось ему, он бы и ухом не повёл, он же идёт к горизонту, к своей мечте. Решение даётся с болью. Тао забирается в постель, обнимает осторожно, гладит по здоровой щеке, будит аккуратно. - Я в машине видел, - тихо говорит Сехун, словно так и не смог уснуть, - сегодня двенадцатое апреля. - М... – Тао закрывает глаза и пытается не выдать обуревающих его чувств. - Мне девятнадцать лет сегодня, - так же тихо и без малейших эмоций говорит Сехун, - у меня день рождения. Классный подарок. Тао думает, как бы не завыть. Как это всё выплеснуть, спокойно и тихо, всё, что внутри. Когда хочется кричать во всё горло, рвать и метать, крушить всё, что попадётся под руку. - С днём рождения. – Звучит, как издевательство, и Сехун грустно усмехается. Но снова не перечит. Поэтому Тао выдыхает, медленно и мучительно, приближается и осторожно целует, чтобы не очень задеть подсыхающую кровяную корочку на губе. Смотрит в глаза уверенно. - Малыш, - шепчет, - я тут подумал... Давай остановимся в каком-нибудь городе? Снимем комнатку, я работу найду... постоянную. Не надо будет больше мотаться. Не надо будет быть бездомными. Его голос дрожит, когда он говорит, звучит сдавленно, потому что хоронить мечты, это на самом деле очень больно. Сехун распахивает глаза и смотрит так, словно не верит. Не верит, так и есть, только губы кусает, слова все позабыв. А Тао продолжает, мужественно выдохнув, говорит самое сложное: - Продадим... трейлер. Будет хватать на еду, на одежду красивую. Работу спокойную найдём, да? Хватит мотаться, до горизонта всё равно не добраться. - Тао!.. - Да перестань, - Тао пытается улыбаться, но он уже всё решил, - правда, я думаю, что пора. - Тао, не вздумай. - Я уже вздумал, малыш. И знаешь... на самом деле, мне совершенно всё равно, где быть счастливым с тобой. Ты лучше любого горизонта. Я не хочу... чтобы с тобой ещё что-нибудь случилось. Впервые на памяти Сехуна Тао плачет, спокойно, молча, беззвучно плачет, когда их фургон угоняют на стоянку подержанных авто, когда он сжимает в руках непривычно хорошую для них сумму, которой, вкупе с украденными деньгами, хватит на первое время. А небо, оно везде одинаковое, лишь бы дом был к нему поближе. А к людям, расписаниям и адресам можно привыкнуть, дело нехитрое. Да и мечту новую найти. Хотя, если быть честным, она сбылась, ещё три года назад, и сбывается до сих пор. Тао берёт Сехуна за руку, поправляет рюкзак на спине, в котором собрано всё самое необходимое, затыкает одно ухо наушником, второй отдавая любимому мальчику, и улыбается искренне. Отпускать прошлое он всегда умел. I’ll smile don’t wanna see you cry just sing me a lullaby I’ll cry for you to see your smile this will be my lullaby. OWARI