Семьдесят седьмая ночь

Сэма трясет. Дина трясет тоже, но по другой причине. Прошло уже пятнадцать дней и четыре с лишним часа, и это, в общем-то, пшик. Дину с тех пор снятся только выстрелы, что снится Сэмми — один бог ведает. Дин даже в темноте видит, как брата трясет на постели, он сворачивается тесным клубком, такой большой и в то же время неожиданно маленький, словно мальчишка. Восьмилетний Сэмми, которому приснился кошмар, сворачивался так же. И как только высокий, взрослый двадцати двухлетний Сэм может сложиться в такой крошечный комок? Дин сжимает кулаки под покрывалом. Его трясет от нерастраченной агрессии, от желания проломить череп кому-нибудь. Кому угодно. Не обязательно монстру. Можно просто какому-нибудь мудаку из бара. Но он не рискует оставить Сэмми одного: не сейчас. Не пятнадцать дней и четыре с лишним часа спустя. Дин не рискует делать ничего сейчас, кроме как следовать серой тенью за младшим братом. Быть как можно более незаметным, как можно более открытым, всегда держать пустые ладони на виду у Сэмми. Тот всхлипывает тихо-тихо со своей кровати. Всхлип этот всего один, и это дерет, как по живому. Дин сдерживает порыв садануть кулаком хотя бы по матрасу. Саданет — это испугает Сэмми. Но сидеть сложа руки он тоже устал. Он держался пятнадцать дней. Пятнадцать блядски долгих дней, четыре часа и целую горсть минут. Все. Дин осторожно слезает с постели и присаживается на корточки рядом с кроватью Сэмми. Тот застыл бы, словно изваяние, если бы его не трясло так сильно. Глаз не открывает, но Дин нутром чует — не спит. Просто лежит. Четыре часа после полуночи — просто лежит. Дин с едва слышным вздохом опускает голову, кляня все на свете: себя, Детку, эти проклятые пятнадцать дней, а потом осторожно поднимает голову вновь. Сэмми наблюдает за ним с выражением немого ужаса на лице. — Сэм, — теперь только так, — ты опять не спишь. Первые пять дней Сэмми дергался от одного лишь звука его голоса, а потом, словно сам не свой, бил сильно и метко. Инстинктивно. У Дина до сих пор болит ребро, и бог его знает, сколько синяков на груди. Он позволял ударять себя, понимая, что иного способа помочь нет. Что, честно говоря, он вообще без понятия, как можно помочь Сэмми. Но вроде бы это работало: теперь младший брат не порывается кинуться на него с кулаками. Только смотрит, как загнанный зверь. — Давай, закрывай глаза, — осторожно шепчет Дин. Сэмми едва заметно качает головой. Конечно, так он и закрыл теперь глаза. Нашел дурака, Дин. Количество раз, которое Сэмми сводил с него взгляд за последние пятнадцать дней, можно пересчитать по пальцам. Увы, тешащего самолюбие в этом нет ничего. Дин опускает голову, касаясь лбом самого края матраса. Сколько это продлится? Как ему помочь, черт побери? Можно ли ему вообще помочь? — Там он, — едва слышно шепчет Сэмми. — А тут — я? — горько смеется Дин. Ему кажется, он физически чувствует, как брат берет себя в руки для этого жеста. А в следующее мгновение его плеча касаются самые кончики сэмовых пальцев — абсолютный максимум, на который он теперь способен. Мимолетное, быстрое прикосновение. Дин крепко зажмуривает глаза и прикусывает язык, чтобы не выругаться. Чертов сукин сын. Чертов сукин сын, слышишь! Пусть тебе там горится в аду пожарче! — Если я скажу, что это все неправда, ты не поверишь? — тихо спрашивает Дин. Сэмми молчит. Дин не смеет требовать ответа. Надо подняться и лечь обратно в постель. Или просидеть вот так всю ночь. Да, наверное, можно поспать и так. Если от этого Сэмми будет легче. Дин пытается устроиться удобнее, двигается нарочито шумно, чтобы брат точно слышал, где он. — Нет, — вдруг слышит Дин. Он ничего не отвечает, только продолжает ерзать, пытаясь найти удобное положение. Такого просто нет. Спать с головой, лежащей на краю матраса, в принципе неудобно. Но Дин готов потерпеть. Он на все сейчас готов, лишь бы это закончилось, ушло в прошлое, а еще лучше — никогда не случалось. Но, увы. Сил, способных перекинуть его на пятнадцать дней, четыре часа и горсть минут назад, попросту не существует. — Мне страшно, — тихо говорит Сэмми. Дин медленно поднимает голову с матраса и смотрит на лицо брата. Все тот же ужас. Дину горько и тошно. Не хотел он, чтобы Сэмми узнал вот так. Прямо говоря, не хотел, чтобы Сэмми узнал вообще. Но что случилось, то случилось, что теперь поделать. Брат смотрит ему в лицо, а кажется — куда-то в самую подкорку, и то, что он там видит, пугает его до чертиков. Хотел бы Дин знать, что именно. — Он мертв, Сэм, — твердо говорит он. — Я убил его. Три выстрела. Серебряные пули. Дважды в голову и один раз в сердце. Монстр или нет — после такого не живут. Сэм едва заметно кивает. И все равно смотрит с таким выражением лица, будто Дин на него сейчас набросится. Начнет рвать одежду, мять ягодицы, грубо совать язык в рот. Дин чувствует очередной позыв прострелить кому-нибудь голову. Ему бы сейчас на охоту, но нет, нельзя оставлять Сэмми. Больше никогда не оставлять Сэмми. Не отпускать, не давать совершать никаких ошибок. Второго такого раза Дин не переживет. Не выдержит. Молчание. А потом вдруг: — Но он сказал правду. — Сэмми! — невольно вырывается у Дина неосторожное восклицание, и брат дергается, сжимается под покрывалом. Дин тут же переходит на шепот: — Я бы никогда. Никогда, слышишь? Его чувства — это его чувства. Дин прекрасно их осознает. Он уже взрослый мальчик и умеет себя контролировать, когда дело касается таких вещей. Когда дело касается Сэмми. Отец вбил ему это в подкорку своей муштрой: «Защищай Сэма». Нет ничего важнее, естественнее или необходимее. И сама мысль о том, что пятнадцать дней назад он мог потерять своего Сэмми, да еще таким гнусным образом, заставляет внутренности Дина холодеть. — Почему? — после непродолжительного молчания вновь заговаривает Сэмми. Дин теряется. Что значит «почему»? Почему бы он никогда не стал причинять боль младшему брату? Или, тем паче, брать его насильно? Сэмми наблюдает за его лицом, и в глазах больше не плещется ужас. Его сменяет какое-то другое, странное выражение. Дин такого никогда не видел. — Почему? — повторяет Сэмми. Придется отвечать. — Потому что я люблю тебя. Сэмми закрывает глаза, закутывается плотнее в одеяло, из-под которого теперь торчат только голова да рука. После кратких раздумий Дин кладет свою руку неподалеку — не настолько близко, чтобы почувствовать тепло, но достаточно, чтобы обозначить жест заботы. Если Сэмми захочет, он коснется сам. Тридцать четыре дня спустя со страшного инцидента Дин спит только так, положив голову на матрас постели Сэмми и держа одну руку неподалеку от его. Он никогда не высыпается, но это меньшее из зол. Зато младший брат стал пытаться спать по-нормальному, а не пару часов в сутки. Порой у него даже получается. Гораздо чаще Дина будят всхлипы. В этот раз его будит касание пальцев к пальцам. Дин резко поднимает голову от неожиданности, натыкается на испуганный взгляд Сэмми и мысленно чертыхается. Заглядывает брату в лицо тревожно, хотя и без того знает — опять тот самый сон. Всегда тот самый сон. Самому Дину уже ничего не снится, ни выстрелов, ни охоты, ни стелющейся под колеса Детки дороги. Только чернота. Наверное, так даже лучше. Что-то подсказывает ему, что Сэмми бы сейчас душу продал за возможность видеть черноту вместо того, что он там видит последнее время. — Опять. Сэмми едва заметно кивает. Дин садится ровнее. С этим надо что-то делать. Если ненасытный кошмар продолжит мучить Сэмми, мешая ему спать и хоть сколько-нибудь высыпаться, он так долго не протянет. И без того истончился за последнее время, исхудал и как-то выцвел. Дин не знает, как ему помочь. Что сделать. Единственное, что он может придумать, звучит как попытка добить Сэмми, доломать до конца. Но иных вариантов нет. — Можно? — Дин приподнимает руку и кивает брату. Тот проводит мучительную минуту в замешательстве. Сначала его глаза расширяются от ужаса, потом он берет себя в руки, обдумывает ответ. Медленно, очень неуверенно кивает. Дин дает ему еще какое-то время одуматься, если что, но Сэмми только смотрит на него внимательно. Лишь бы сработало. Лишь бы сработало, пожалуйста, Господи, если ты слушаешь. На кой черт они тебе, правда, сдались, два неудачника. Дин аккуратно касается кромки волос на лбу Сэмми самыми кончиками пальцев. Тот задерживает дыхание, но не двигается с места, только все еще чуть дрожит после кошмара. Тогда Дин медленно зарывается пальцами в волосы брата, чувствует каждый волосок, скользящий по коже, проводит рукой до самого затылка, а потом убирает. Сэмми рвано вдыхает. — Еще. Дин повторяет, так же медленно и аккуратно, как в первый раз. Волосы у брата слегка сальные, но мягкие, легко скользят между пальцев. Кончики — прохладные, чуть щекотные. Когда рука выскальзывает из волос Сэмми, тот закрывает глаза и качает головой: «Еще». Дин устраивается удобнее у кровати, ставит локоть на матрас, подпирая голову рукой, и повторяет. Он гладит Сэмми в абсолютной тишине долго, несмотря на то, что все тело затекает от не совсем привычного положения. Ему плевать. Главное, что ресницы Сэмми чуть подрагивают, он дышит неровно и порой дрожит, но не всхлипывает. — Спасибо, — вдруг шепчет брат. Дин продолжает гладить, пропускать волосы сквозь пальцы, ловит себя на едва заметной улыбке и тут же встряхивает головой. Сэмми не увидит, у него закрыты глаза. Все в порядке. Однажды, может быть, если им очень повезет, все будет в порядке. А пока что у него есть дело. Дин проводит рукой раз, другой, третий, а потом все-таки решается спросить. — За что? — За то, что пришел. Дин ничего не говорит. Только продолжает гладить. Вскоре это входит в привычку. Очередным вечером Дин гладит Сэмми и вспоминает свое ночное признание. Оно прозвучало так легко и естественно, что он не уверен, что брат правильно его понял. Возможно, не расслышал. Или еще что. Да мало ли вариантов. Дин водит пальцами сквозь волосы Сэмми и почти дремлет сам, когда тот вдруг шевелится, открывает глаза. За окном глухая ночь, и Дин хмурится: чего это брат? Последнее время он вроде бы стал лучше спать. Опять что-то не так? — Дин, — зовет Сэмми, словно не знает, чья рука гладит его по волосам. — Я здесь. — Ты правда меня хочешь? Рука Дина замирает в волосах брата. Сказать правду? Это только испугает его. Солгать? Сэмми поймет. Дин молчит мучительно долго, мечась между двумя равносильно неправильными вариантами и не зная, какой выбрать. Можно просто не отвечать, но тогда это будет красноречивее любых слов. Дин со вздохом опускает голову и убирает руку. Сэмми следит за ним как всегда внимательно и напряженно, кутается неуютно в одеяло. — Честно, Дин, — шепчет он. — Я хочу знать. Дин не поднимает головы. — Да. «Да» режет воздух между ними. «Да» — отчетливое, простое и неизмеримо неправильное. Дин никогда не мучился угрызениями совести по этому поводу. Почему? Потому что никогда не планировал никому рассказывать. Даже Сэмми. Это — только его. Он взрослый, самостоятельный, он старший брат, а значит, его проблемы — это его проблемы, и разбираться с ними ему одному. Если братская любовь переросла в не-братскую, то это все Дин, Сэмми тут не при чем. Сэмми — нормальный. У него была учеба в Стэнфорде, девушка и дом, и брат наверняка захочет восстановить это, когда они найдут отца и разберутся с тем, что происходит. Дин в такую жизнь не вписывается. Вот и вся простая математика. Сэмми не отвечает, только смотрит на него большими глазами. Дин слышит, что брат задержал дыхание, и знает, что надо добавить что-нибудь еще к этому «да», что-нибудь правильное. Хорошее. Искреннее. У Дина, как назло, не находится подходящих слов, поэтому они сидят в молчании пару мгновений. Наконец, он поднимает голову и смотрит в лицо брату. — Я бы никогда тебя не тронул, Сэм. Я бы тебе даже никогда не сказал. Сэмми сглатывает нервно и кивает. Понимает. Дышит почти ровно. Неужели у Дина получилось сказать что-то правильное? — Я люблю тебя, но я не... Я не извращенец, понятно? Он сидит молча какое-то время, ожидая ответа, но его все нет, и тогда Дин поднимается на ноги. Затекшие мышцы взрываются мурашками, он едва способен устоять на месте. Морщится от неприятного ощущения, потом тянется, разминая спину и плечи. Бросает взгляд на вторую, нетронутую, кровать. Когда он спал по-нормальному в последний раз? Дин уже не помнит. О себе он думает мало. — Не уходи. У Сэмми испуганный голос, как будто Дин правда может решить просто встать и уйти. Не на соседнюю кровать даже, а вообще. Сама эта мысль кажется дикой, Дин хмурится и качает головой: «Я никогда никуда не уйду, Сэмми». Тот смотрит на него снизу вверх, и у него вновь это странное выражение в глазах. Дин не может выдумать ему подходящего названия. Какая-то дикая смесь чувств. Он присаживается обратно на пол рядом с кроватью. — Ноги затекли, — объясняет. Сэмми, словно вспомнив о том, что у него тоже есть ноги, распрямляется на кровати на пару мгновений, а потом собирается в тугой клубок вновь. Дин едва слышно вздыхает. Как же тебе помочь, братишка, если бы он только знал, как. Он бы все сделал, что угодно, неважно, насколько больно или глупо, или неправильно — плевать. Щемящее чувство стискивает грудь Дина. Как бы он хотел вернуть все назад, во время, когда Сэмми ничего не знал, когда с ним ничего еще не случилось. Брат натягивает покрывало до самого кончика носа и закрывает глаза. — Погладь еще. На сорок шестой день в глазах Сэмми плещется вполне определенная тревога, когда он смотрит на лицо Дина. Тот и сам знает, что устал и осунулся, что круги под глазами и лицо бледное. И знает, почему все так, но не хочет с этим ничего делать. Первая и главная задача — привести в порядок Сэмми. Выспаться можно и потом. Вообще все остальное можно и потом. А сейчас Дин просто рад, что брат медленно идет на поправку. — Тебе нужно нормально поспать, — замечает Сэмми. Его голос все еще нетверд, но уже гораздо больше похож на обычный. Он спит по ночам без всхлипов и дрожи, хотя Дин знает — кошмары все еще преследуют младшего. Если бы чертов сон можно было пристрелить, как ублюдка тогда, он бы это сделал. Но, увы. Он может только гладить своего Сэмми по волосам и надеяться, что все пройдет и молодая гибкая психика справится. Наверное, она и справляется. У Сэмми почти привычное выражение лица. Упрямое. — Я не оставлю тебя, — твердо отвечает Дин. Сэмми поджимает губы и хмурится. Видно, что думает о чем-то непростом, но ничего не говорит. Дин кладет голову обратно на матрас, считая, что разговор закончен. Тихая ночь обволакивает мотельную комнату, где-то под потолком вертится ленивый вентилятор, по стене ползут и гаснут отсветы от чьих-то фар. Дин закрывает глаза и приготавливается долго и мучительно полусидеть-полулежать в неудобной позе, прежде чем на него все-таки снизойдет сон, но тут со стороны Сэмми доносится шорох. — Ложись. Дин садится прямо и смотрит на пустое место рядом с Сэмми, а потом медленно переводит взгляд на него самого. Брат кажется уверенным в своем решении. Или даже скорее упрямым, понимает Дин. Вот приспичило мелкому. Это же ничего, бывало и хуже, он правда может поспать и так. С другой стороны, это столь безумно походит на далекое, махровое детство, что Дин не может отказать сразу. А потом становится поздно: Сэмми сжимает его пальцы в своих и тянет за руку на себя, и выпускает. — Ложись. — Уверен? — Ложись, — упрямо повторяет Сэмми. Тогда Дин сдается. Скидывает ботинки и ложится на кровать, поворачиваясь сначала по привычке лицом к брату, а потом, разглядев его неуверенный испуг, переворачиваясь на другой бок. Он бы лег на живот, Дин обожает спать на животе, но тогда им вдвоем просто не хватит места. Сэмми за его спиной долго возится, пытаясь устроиться удобнее. У него никак не получается, проходит минут пять, прежде чем брат, наконец, находит подходящее положение. Дин чувствует, как к его спине прислоняется чужая, и это мимолетное прикосновение сквозь все слои одежды и покрывал посылает россыпь мурашек по позвоночнику. Как только Сэмми затихает, Дин проваливается в темноту сна стремительно, так что даже не успевает ни о чем задуматься. Вываливается из блаженной тьмы в холод ночи он так же резко: Сэмми рядом с ним барахтается, запутавшись в одеяле, и всхлипывает от какого-то животного ужаса. Пару мгновений Дин не может заставить себя пошевелиться, испуганный не меньше брата, а потом разворачивается к нему лицом и ловит копошащийся комок, срывает с него покрывало и выпускает. Сэмми замирает, широко раскрыв глаза. — Тихо, тихо, — осторожно говорит Дин. — Это я. Всего лишь я. Он оглядывается вокруг, а потом вспоминает: кольцо. Кольцо серебряное. Дин торопливо стаскивает его с пальца и показывает Сэмми. — Серебряное, видишь? На, держи. Дин протягивает кольцо брату, тот неуверенно подставляет ладонь, сжимает его. Дин не убирает руку, держа ее на виду у Сэмми. Тот не шевелится, только держит кольцо в кулаке, словно не знает, что с ним делать, и смотрит все с таким же ужасом в глазах. Дин знает. Дин специально купил кольцо на восьмой день, когда понял, что это единственное, что может успокоить брата на этот счет. — Давай, надень. Это я, — спокойно и тихо говорит Дин. — Тебе просто приснился кошмар, Сэм. Если хочешь, я уйду. Но сперва надень кольцо. Это правда я. Сэмми приподнимается на локтях, прикладывает кольцо сначала к ладони Дина, кидает быстрый и тревожный взгляд на лицо, а потом медленно надевает его на безымянный палец. Ни дыма, ни шипения, ничего. Теплый металл легко скользит по коже. Дин чуть поворачивает кольцо на пальце, поправляя, а потом показывает Сэмми. Тот обессиленно падает назад и проводит обеими руками по лицу. Ничего не говорит, не жалуется и не ноет, но само движение выдает все и так. — Я знаю, Сэм, я знаю, — устало соглашается Дин. — Не уходи. — Тебе опять приснится кошмар. — Он все равно мне приснится, — вдруг пожимает плечами Сэмми. Дин сидит молча какое-то время, а потом ложится обратно. На этот раз — лицом к брату, несмотря на мимолетный испуг в его глазах. Тянется рукой к его волосам, замирает на мгновение, а когда получает разрешение в виде кивка — ныряет пальцами меж прядей и гладит, гладит, гладит безостановочно на протяжении часов. Сэмми закрывает глаза, сначала его ресницы чуть подрагивают, а потом он успокаивается, дыхание выравнивается, и на него снисходит сон. Дин гладит его еще какое-то время, загипнотизированный ощущением мягких волос между пальцами, а потом поворачивается к брату спиной и закрывает глаза сам. Несмотря на этот кошмар, на душе у Дина неожиданно спокойно. На этот раз он не проваливается в сон, а медленно сходит в него, расслабляется. Нервное напряжение постепенно рассеивается. Сэмми будет в порядке. Он сильный. Сильный и упрямый. Он выберется. Дин проводит большим пальцем по кольцу прежде чем уснуть, и неуверенная улыбка дергает уголок его рта. На семидесятый день Сэмми впервые за долгое время прекращает следить за каждым его жестом и почти перестает вздрагивать от резких движений. Когда Дин выходит из ванной, брат уже сидит в постели. У него недовольный и обиженный вид, но Дин не реагирует. Они уже успели поругаться раз, ругаться второй раз за день он не хочет. Сэмми не готов идти охотиться, и точка. Ничто не способно переубедить Дина сейчас. Мелкий может дуться сколько угодно, но правда есть правда, и в любом случае, он знает лучше. Погруженный в мысли об этом, Дин одевается обратно в чистую одежду. — Почему нет? — вновь начинает Сэмми. Какая-то часть Дина даже рада этой сучливости в его голосе. — Потому что я сказал нет, значит нет. — Я уже в порядке! — Сэм, — одергивает его Дин. — Да ты достал, — зло бросает Сэмми и скрещивает руки на груди. — Все за меня решать теперь будешь? — Сэм, заткнись. Дин натягивает рубашку поверх футболки и ложится на постель спиной к брату. — Вот что со мной может случиться? Я в порядке. Дин кидает на него сердитый взгляд через плечо. — Сэм, честное слово, просто заткнись. — Я в гребаном порядке, Дин. Хочешь, докажу? — Нет, не хочу. Заткнись и спи. Сэмми вдруг склоняется к нему из какого-то мальчишеского упрямства и явно собирается сделать что-то, о чем будет жалеть весь остаток жизни, но Дин вовремя упирается ему рукой в грудь и отрицательно качает головой. — Что бы ты ни собирался сделать, ты не хочешь этого, Сэм, — крайне серьезно говорит он. — Тебе откуда знать? — резко спрашивает Сэмми, но отступает. Дин отлично держит себя в руках, он уже давно свыкся с мыслью, что ему ничего не светит, и это нормально. Но Сэмми — Сэмми нарочно напрашивается. Дин только не понимает, зачем. Помнит, как брат дергался поначалу, боялся любого резкого движения, и это тоже было нормально. А теперь что случилось? Дина пугает даже не то, что Сэмми себя так ведет, а невозможность понять, что происходит у мелкого в голове. О чем он думает, когда наблюдает за Дином. Когда прикрывает глаза, пока рука Дина скользит сквозь его волосы. Когда ночью прижимается спиной к спине. Этой ночью он не гладит брата по волосам. Это случается в семьдесят пятую ночь. Дин реагирует мгновенно, отталкивает Сэмми от себя с такой силой, что тот едва не падает с кровати. Дин сердится, как сердился все предыдущие пять дней, пока брат напрашивался и провоцировал, и резко встает с постели. Потому что это неправильно и ненормально, а Дин — он понимает это и не хочет ломать психику младшего брата. Он хочет помочь, а не добить остатки. — Дин! — зовет Сэмми из комнаты, пока Дин умывается в ванной. Губы жжет от мимолетного прикосновения. — Дин, пожалуйста! — Нет, — резко отвечает он. Нет. Нет, ничего этого не будет. Он так решил и решил давно. Сейчас совсем не время и не место, чтобы переступать через такие решения. Не после случившегося. Теперь — уж точно никогда. Это ест Дина изнутри, но он готов терпеть. Он ради Сэмми что угодно вытерпит. Он вернет его в нормальное, обычное состояние, не поломанное, не такое, как сейчас. То, с каким выражением лица младший брат сидит сейчас на своей постели — это не Сэмми. — Почему? Дин идет ко второй кровати и падает на нее, все еще не раздеваясь. Он вообще избегает раздеваться последние несколько месяцев, особенно на виду у брата. Все эти слои — такая же его защита, как и гарант спокойствия Сэмми. Застарелые волны гнева накатывают на Дина, но он держит себя в руках. Научился. — Потому что ты этого не хочешь. Просто не понимаешь. — Но я хочу, — упрямо спорит Сэм. Дин не обращает внимания. — Дин, пожалуйста. Дин закрывает глаза и стоически игнорирует мольбу в голосе брата. Он не знает, что творит. Эта тварь, этот ублюдок серьезно поломал что-то внутри Сэмми, и теперь брат просто не понимает, что делает и зачем. Из них двоих Сэмми — нормальный, а Дин перебьется, ему и так, в сущности, неплохо. У него есть его любовь, хорошо, он свыкся с ней, как свыкся со многим в своей жизни. Принял ее спокойно и просто. Но это — только его. И то, что об этом знает Сэмми, и то, что Сэмми пытается сейчас из этого знания сделать — этого быть не должно. — Пожалуйста, — зовет брат с соседней кровати. Дин слышит слезы в его голосе и усилием воли заставляет себя лежать спокойно. — Я смогу, пожалуйста, Дин, я прошу тебя. От нервного напряжения мышцы сводит судорогой, но Дин лежит. Нет. Нельзя. Сэмми не понимает, что творит. Скоро он успокоится и заснет. Он не хочет, нет, на самом деле Сэмми не хочет, потому что он нормальный. Что бы ублюдок с ним там ни сделал, его брат — нормальный. И это останется так. Дин не станет утягивать его за собой. — Дин! Сбитое дыхание и шорох с соседней кровати. А потом голос Сэмми вдруг ближе: — Пожалуйста, — угасает, срывается на всхлип. Тишина мокрая, слезная. Только сердце Дина громом грохочет в груди. — Пожалуйста, — едва слышно. Усилие воли, которое приходится прикладывать Дину, чтобы оставаться на месте, чудовищно. Он не привык слышать брата плачущим и бездействовать. — Я прошу тебя. Сэмми опирается о край его матраса и опускает лицо, плачет, закрывая голову руками и зарываясь пальцами в собственные волосы. Дин не выдерживает, разворачивается и смотрит на него. Душу рвет от этого вида. Хочется врезать обидчику, вырвать ему легкие, сердце, все вырвать к чертям. Три выстрела — это слишком малая расплата за случившееся. Дин винит себя. Семьдесят пять дней и три часа винит себя в том, что не успел и не уберег. Дал поломать. — Ты не хочешь, Сэм, — тихо говорит он. — Пожалуйста, Дин, — лихорадочно повторяет Сэмми. — Я прошу тебя, пожалуйста. — Я сказал, что не притронусь к тебе. Сэмми не поднимает головы. — Он был так похож на тебя, — вдруг говорит он. — Голос, интонации, движения — все то же самое. Во второй раз я едва мог отличить его от тебя. Это впервые, когда Сэмми говорит о том дне. Дин смотрит на брата внимательно, хотя и слабо различает его в темноте — только силуэт с поникшими плечами. Боится упустить какую-нибудь деталь, которая поможет ему вытащить Сэмми из этой бездны, в которую его бросили насильно. Господи, если бы он только нашел эту курицу раньше. Если бы гнал быстрее. Столько этих «если бы», и ни одно не сбылось. — Разглагольствовал, как ты любишь меня, как он любит меня, — у брата срывающийся, неровный голос. — Пожалуйста, Дин. Я хочу... Я просто хочу понять, что это был не ты. Дин сомневается. Это противоречит его собственным принципам. Он защищает Сэмми. Он любит Сэмми. Он не трогает Сэмми и пальцем. Что бы ни случилось. Он может врезать ему, когда тот ведет себя как маленький сукин сын, но это другое. Дин просто физически не может навредить ему всерьез. То, что просит сейчас Сэмми — это вред. Потому что это не может быть правильно для брата. Для братьев. — Может быть, тогда он перестанет мне сниться. Сэмми поднимает голову и смотрит на Дина заплаканными глазами. Шмыгает носом. Это больное, неправильное зрелище, и ребра, кажется, туже обхватывают легкие, мешая дышать. Но Дин ничего не может поделать. Любит брата слишком сильно. — Прости, Сэмми, — брат чуть вздрагивает от этого обращения. — Не могу. Сэмми безвольно роняет голову на руки и плачет обреченно. В семьдесят седьмую ночь Дин осознает, что был не прав. Просыпается от полукрика-полувсхлипа Сэмми с соседней кровати и понимает: может. Подрывается на помощь, трясет аккуратно брата за плечо, пока тот не открывает испуганные глаза. Его трясет от ужаса, одеяло скомкано в ногах, а сам Сэмми — напряженный клубок. В первое мгновение он словно не узнает Дина, а когда узнает — пугается еще больше. Дин дает ему время успокоиться, отдышаться. Когда лицо Сэмми чуть разглаживается, Дин кивает ему, прося подвинуться. Тот медлит, но все-таки двигается. У него рваное дыхание, и испуг все еще плещется в глазах, но по крайней мере брат уже осознает, где находится. Кошмар тянет из него силы, но Сэмми каким-то образом научился держать себя в руках днем, только под покровом ночи позволяя себе слабость. Дин ложится лицом к нему и какое-то время просто лежит рядом, наблюдая, выжидая. Сэмми облизывает губы, открывает рот, но вопрос не задает. Может, боится. Может, еще почему. Дину все равно. Он тянется рукой ко лбу брата, проводит пальцами сквозь отросшие волосы — подзабытый уже жест. Они чистые, пушистые, скользят, собираются в прядки. Сэмми следит за ним широко открытыми глазами, будто не верит. Дин гладит брата еще и еще, еще и еще, прохладные волосы под его ладонью, пока тот, наконец, не закрывает глаза и не начинает успокаиваться. Его дыхание выравнивается, тело расслабляется. Он даже ноги выпрямляет в какой-то момент. Когда выражение лица Сэмми приближается к безмятежному так близко, как только может в эти дни, Дин позволяет руке изменить свой маршрут: проводит по виску, по скуле и касается большим пальцем губ. Сколько раз он думал об этом жесте — не сосчитать. Никогда даже не подозревал, что простое ощущение чужой кожи под пальцами может приносить столько счастья. Удовольствие — да, удовольствие он выбивал из каждой девки, что ложилась под него. Счастье — нет. Брат замирает и смотрит на него озадаченно и слегка испуганно. — Можно? Сэмми очень медленно кивает. Если бы Дин не помнил, как тот просил его об этом пару дней назад, даже не принял бы это движение за кивок. Ладно. Сейчас главное ничего не испортить. Держать себя в руках. Не забывать, зачем Сэмми попросил его об этом. Дину требуется несколько мгновений, чтобы успокоиться самому, а потом он просто подается вперед и целует брата легко-легко. Настолько легко, что касание губ к губам кажется щекотным. Сэмми вздрагивает, но не отстраняется. Тогда Дин целует самую малость настойчивее, обнимает брата одной рукой. Они целуются долго, пока Сэмми не перестает дрожать. Дин пытается не сорваться в страсть, которая так и маячит на горизонте, вместо этого стараясь вкладывать в примитивное касание губ к губам какую-то нежность. Ему сильно не по себе от того, что он все-таки делает это, но Сэмми вдруг начинает отвечать, приглашающе приоткрывает рот. Дин не лезет языком, осторожничает, вместо этого гладит брата по шее и плечам. Сердце Дина бьется так быстро, что кажется, сейчас выскочит. Он так боится ошибиться, сделать что-то не то, что-то, от чего проклятый кошмар никогда больше не покинет младшего брата. Ему кажется, что весь мир у него в руках, под его ладонями, когда он мягко переворачивает Сэмми на спину, целует его в шею. Тот вновь начинает дрожать, испуганный всхлип срывается с его губ, и Дин мгновенно замирает на месте, отстраняется. Поспешил? — Страшно? — спрашивает он. Сэмми чуть кивает — нервное, дерганное движение. В уголках его глаз показываются непрошенные слезы, Дин убирает их аккуратно пальцами, мажет по щекам. Дыхание брата сбивается, он втягивает воздух неровно, а потом протяжно выдыхает. Дин нависает над ним, следит за малейшим движением, малейшим звуком. Амулет болтается между ними. Сэмми требуется минуты три, чтобы выровнять дыхание. Все это время Дин лишь гладит его по скулам успокаивающе, порой зарывается пальцами в волосы. Щемящее чувство в груди едва дает ему дышать самому, но это ничего. Лишь бы с Сэмми все было в порядке. — Может, не будем? Сэмми упрямо мотает головой в ответ. — Тогда скажи мне, если что не так. Понял? Только не терпи. Сэмми прикрывает глаза и безмолвно притягивает его к себе. Черт разберет, принял ли он слова Дина к сведению, или как обычно. Ладно. Хорошо. Будем действовать по обстоятельствам. И надеяться, что мелкий правда знает, чего просит. Дин вновь начинает с губ, целует как можно мягче. Ему самому непривычно, он не ведет себя жестко в постели, но и не нежничает вот так. А сейчас — надо. Дин скользит губами по чуть колкому подбородку Сэмми, затем вниз по линии челюсти к шее, целует под ухом. Прислушивается. Брат чуть сжимает в руках его рубашку, но в остальном вроде в порядке. Дин ничего не говорит. Никаких слов нежности, заботы и любви, ничего. Позволяет легким поцелуям говорить за себя. В какой-то момент Сэмми чуть приподнимает подбородок, давая Дину больше доступа к шее. Губы касаются горячей кожи то тут, то там, но ничего серьезного. Никаких засосов и укусов, ничего, что могло бы испугать или вернуть брата в тот вечер с блядским шифтером. Когда на шее Сэмми не остается ни сантиметра, которого не коснулись бы губы Дина, он возвращается наверх. Сэмми кажется слегка напряженным, но не испуганным. И слез в уголках глаз больше нет. — Сэм, — на ухо брату шепчет Дин, чуть приподнимая его футболку и проводя пальцами по голой коже, — можно? От прикосновения Сэмми вздрагивает, упирается рукой в грудь Дина, заставляя его отстраниться. Тот понимает намек моментально и поднимается, уходит из интимного контакта. Садится на постели, лицом к брату. Тот напряжен уже гораздо сильнее, но держит себя в руках. Нет, так не пойдет. Слишком много стресса. Так ему будет больно, и тогда это ничем не поможет. Кошмар вернется, и призрак убитого шифтера будет мучить Сэмми до конца дней. Дин хмурится в темноте. — Сэм, иди сюда, — задумчиво зовет он и тянет брата за руку наверх, заставляя тоже сесть. Тому требуется немного времени, чтобы сообразить, чего от него хотят. — Если тебе страшно, это нормально, я понимаю. Этот ублюдок, — Дин набирает воздуха в грудь и с трудом сдерживается, сцепляет зубы и отводит горящий взгляд на мгновение. Желваки играют на его скулах. Он решает не продолжать фразу, чтобы не сорваться: — В общем, иди сюда. Дай руку. Дин аккуратно берет протянутую Сэмми руку за запястье и кладет себе на плечо. Брат выглядит так, будто совершенно не понимает, что происходит. Какое-то время он тупо пялится на свою ладонь. Словно в состоянии аффекта. Дин проводит рукой по его волосам, пропуская пряди сквозь пальцы, привлекая внимание. — Это не односторонняя вещь, — замечает он. — Тебе тоже придется принять участие. У Сэмми какое-то странное выражение лица. Растерянное. — Мы все еще можем прекратить. — Нет, — впервые за долгое время подает голос брат. — Точно? Сэмми кивает и чуть сжимает его плечо. Дин выпускает его запястье и поднимается на колени, возвышаясь теперь над братом. Он держит руки чуть разведенными в стороны, намекая, что нужно сделать дальше. Слава Богу, ему не приходится произносить этого вслух. Сэмми догадывается сам. Поднимается на колени тоже, тут же выравнивая разницу в росте, и кладет вторую руку Дину на плечо. У него сосредоточенное выражение лица, как будто Дин попросил его вычислить логарифм или вспомнить, чем убивают гулей. Какое-то время они так и стоят. А потом Сэмми касается его шеи, ведет руками вниз, под ворот расстегнутой рубашки, в стороны по плечам. Дин не сводит взгляда с лица брата. Тот пялится куда-то ему в шею. Рубашка соскальзывает по рукам Дина, но он не шевелится. Только наблюдает. Сэмми аккуратно вытягивает его ладонь из одной манжеты, потом долго возится со второй. Наконец, остается с рубашкой в руках. — Давай, Сэм, все в порядке. Это я, — шепотом подбадривает его Дин. Брат откладывает рубашку в сторону. Дин не может понять, что тот испытывает теперь, но, вероятно, это не страх: Сэмми ведет руками вверх по его бокам, задирая футболку. У него не совсем уверенные, но до безумия приятные прикосновения. Лицо, правда, все еще сосредоточенное, но это скоро исправится. Хочется надеяться. Дин поднимает руки вверх, чтобы брату было удобнее стянуть с него футболку. Оставшись с голым торсом, он чуть улыбается Сэмми. Тот откладывает футболку к рубашке. Прохладный воздух покрывалом спускается на плечи Дину. — Ты сам или мне?.. — Я сам. Сэм стягивает с себя футболку быстрым, отточенным движением. Наверное, как-то так же эффектно он раздевался перед Джесс. Дин бы посмеялся в другое время и поиздевался, но сейчас прикусывает язык. Вместо этого начинает стягивать с рук браслеты, замирает, коснувшись кольца, а потом снимает и его, кладет на тумбочку к остальному барахлу. Остается только амулет. Его Дин не снимает. Его он не снимает никогда. Когда они остаются в одном белье и руки Сэмми тянутся к резинке его боксеров, Дин останавливает брата. — Не спеши. Тот кивает и откидывается обратно на кровать. Дин целует его вновь. Господи, он никогда столько не целовался, до упоения, до горящих губ, пока дыхание не сбивается совсем. И это не страстные поцелуи, крышу срывает не от похоти и желания, крышу срывает от бытия в моменте, когда кожа к коже, когда пальцы зарываются в волосы, и Сэмми отвечает ему снизу, вдруг такой расслабленный и свободный. Может, уловка сработала. Может, еще что. Дину все равно. В этом есть немножко от религии: то, как Дин целует шею, ключицы, грудь, как медленно скользит руками по горячим бокам, ведет кончиком носа от солнечного сплетения вниз, вдыхая теплый запах. Сэмми чуть дрожит под ним, но не от страха. Дин видел его глаза с расширенными зрачками. Это совсем не страх. Брат, наконец, возбужден, но Дин не торопится. Ему некуда спешить. Ему кажется, что впереди вечность, что ночь всегда будет бережно укрывать их от внешнего мира, и у него есть эти сладкие мгновения, и он растянет их. Растянет так сильно, как только можно. Прежде Дин делал так только с девушками. Доводил до исступления, ничего особенно не трогая, одними только руками и губами. Он знает, что если есть на свете список вещей, которые он умеет хорошо — это туда входит. Третьим пунктом после «убивать монстров» и «водить импалу и выглядеть круто». С Сэмми сложнее, он не девушка, он не такой чувствительный, но Дин готов потратить столько времени, сколько потребуется. Позволяет себе погрузиться в это действие, в ощущение кожи брата под ладонями, под мягкими поцелуями. Позволяет миру сузиться до мотельной комнаты, а потом — еще, до одного только Сэмми. — Дин, — вдруг хрипло зовет брат. Дин не отрывается от своего занятия. Устроился между ног Сэмми и целует ему внутреннюю сторону бедра. Он паха брата так и веет жаром, но Дин игнорирует его совершенно. Не трогает и пальцем. Даже не смотрит. Дин давно закрыл глаза и наслаждается моментом. Вкладывает в касания все невысказанное, что не нужно говорить и не получится. Он не отвечает на зов. Сэмми не паникует, а значит, можно продолжать. — Дин, — срывается на выдох голос брата. Сэмми — его маленькое локальное божество. Эти волосы, падающие ему на лоб и лезущие в глаза, родинка у носа, руки, мускулы, кожа горячая, губы тонкие — Дин его так любит, кто бы только знал, как он его любит. Ни один шифтер не сможет понять. Никто не сможет. Только Дин, это только его, его. Его Сэмми. Не уберег, Сэмми, прости, что не уберег. Дин извиняется в каждом касании губ. Вымаливает свое прощение, пока не слышит, как первый стон тает в воздухе. Пора. Дин ложится сверху, касается своим пахом чужого, трется. Опирается руками по обе стороны от лица Сэмми, поднимается и только тогда обращает внимание на выражение в глазах брата. Восхищение. Там плещется чистое, незамутненное восхищение. Сэмми скользит по нему взглядом, дышит рвано, но как-то с облегчением, словно его страхи не оправдались. Кивает медленно, но уверенно: давай. Ночь начинает истаивать за окном. Дин бережно снимает с Сэмми белье, потом быстро стягивает с себя. Ему так хочется, что член почти болит от напряжения, но приходится терпеть. Вместо себя Дин ласкает брата. Тот порывается толкнуться ему в руку, Дин смеется и целует его в живот, не давая ускорить темп. Сэмми стонет и мечется, тянется к себе рукой сам. Дин ловит его за запястье, целует ладонь и пальцы и кладет себе на плечо. Когда он решает, что брат достаточно готов, то опускается вниз, целует его в основание члена, отчего Сэмми взрезает воздух стоном удовольствия, а потом ниже, пока не добирается языком до входа. Дин лижет долго и старательно, он вообще сегодня все делает долго и старательно, позабыв про себя напрочь. Дин сменяет язык на палец, а сам целует Сэмми в головку члена: тот резко вдыхает. Голова закинута назад, глаза закрыты — кажется, кому-то очень хорошо. Дин тихо улыбается, двигая пальцем внутрь-наружу, медленно и осторожно. Хорошо же он, наверное, довел брата, если эта манипуляция не вызывает у него неприятных ощущений и воспоминаний. Если бы тот испугался сейчас, Дин бы не смог закончить начатое. Что бы они делали тогда, он не знает. Но Сэмми стонет, тянет воздух резкими вдохами, и Дин добавляет к одному пальцу второй, водит другой рукой вверх-вниз по напряженному члену брата неторопливо. Он знает, что дразнит. Сэмми должен хотеть этого. Не на словах, не от мысли о том, что это может помочь. Сэмми должен хотеть его. Когда пальцы входят достаточно легко, Дин целует Сэмми в плечо и выпускает. Ему не требуется много времени, чтобы отыскать в сумке презерватив, а потом он возвращается на кровать к брату. Тот ласкает себя одной рукой точно так же, как это делал Дин. Понравилось, что ли? Дин чуть усмехается, чувствуя, как презерватив обволакивает и сжимает член. Он отвлекает брата от его занятия. Тот шальной, распаленный, тянется за поцелуем, пока Дин нагибается низко и устраивается у него между ног. Касается головкой его входа, но внутрь не входит, лишь водит по кольцу мышц. Сэмми целует его в губы настойчиво, хватается за него руками, как за спасительную веточку. Дин нагибается к его уху. — Ты хочешь? — шепотом. Молчание. Потом: — Да. Дин входит медленно, аккуратно придерживает брата за таз, целует его в губы, чтобы отвлечь. Тот отворачивает лицо и смотрит в потолок широко раскрытыми глазами. Тогда Дин просто падает лбом на матрас рядом с его головой и начинает осторожно двигаться. Сэмми сначала напрягает мышцы, а потом расслабляет, и двигаться становится даже приятно. Дин не знает, больно ли ему, но надеется, что нет, затем слышит стоны и понимает — точно нет. Сэмми хорошо. Сэмми... плачет? Дин замирает и поворачивает голову к нему, целует в мокрую от слез щеку. — Так плохо? — Нет. Дин целует еще, собирает влагу губами. У нее соленый вкус, отчаянный какой-то. Почему брат плачет? Что пошло не так? Где Дин опять оплошал? Он хотел помочь, не навредить. Почему это происходит? — Нет, очень хорошо, — находит в себе силы договорить Сэмми и обнимает его, крепко прижимая к себе. — Не останавливайся. Двигаться в таком положении не очень удобно, но Дин упирается лбом в матрас и находит верный угол. Сэмми тугой, хоть и подготовленный, а еще Сэмми плачет, и это вызывает глубокий диссонанс в душе Дина. Куда бежать? Кому вырывать легкие? Себе? Так он уже давно. Семьдесят семь дней назад. Дин закрывает глаза и старается не думать ни о чем, только двигаться, осторожно, так сладко, так горячо. Становится все сложнее не сорваться в бешеный ритм, но нет. Нельзя. Это не для Дина. Это — для Сэмми. И Дин двигается контролируемо, сдержанно, но приятно, так что мурашки бегут по позвоночнику от происходящего. Ему, в сущности, достаточно и этого. Дин наслаждается размеренностью, возможностью никуда не спешить, а потом в одно мгновение мир замирает и сходит с рельс: Сэмми подмахивает. Сэмми выпускает его из объятий, оставляет только руки на плечах и подмахивает, насаживаясь на член, трясь своим о живот Дина. Что же ты творишь, младший брат? Ты же хрупкий, это тебя... Что ты творишь? Дин рычит, выпуская изнутри желание, целует влажно Сэмми в шею, а потом шепчет: — Я люблю тебя больше, чем ты можешь представить. И поднимается. Ночь истаяла, прозрачный свет падает из-за занавески, струится по обнаженной коже, и Сэмми под ним такой красивый, с блестящими глазами и раскрытым ртом — такой безумно, бесконечно красивый, что у Дина перехватывает дыхание и щемит в груди. Может, брат и не должен был никогда узнать об этом, может, это никогда не должно было дойти до вот такого, но сейчас — сейчас Дин благодарит небеса, что у него есть этот момент. Он двигается быстрее, жарче, его спина взмокает, и ему наконец-то, впервые за бесконечно долгое время, просто хорошо. Сэмми под его руками, он в порядке, он защищен и получает удовольствие, и у него это восхищение в глазах мешается с лучиками солнца. Дину хочется двигаться в нем бесконечно, целовать его, водить руками по коже, а потом двигаться еще, горячо и туго, внутрь и наружу, внутрь и наружу. Ночь истаяла, и утро вовсю золотит убогую мотельную комнату, когда Дин обессиленно падает на Сэмми, дышит ему жарко в шею и выходит, чтобы торопливо сдернуть презерватив и расплескаться себе в руку. Брат — он неприкасаемый. На него нельзя. Брата Дин целует еще и еще, целует ему плечи, ключицы, грудь, убирает его руку от члена и ласкает сам. Находит нужный ритм и выжимает из Сэмми оргазм, сбрасывает его с края прямо в волны блаженства, от которых того бьет приятной дрожью, выгибает и опускает обратно на матрас изнеможённого и счастливого. Умиротворенного. Ночь истаяла, и солнце прогревает стылый ночной воздух. Они никогда об этом не говорят, но кошмар перестал мучить Сэма. Дин вновь может звать его «Сэмми» и не видеть, как тот вздрагивает, может хлопать его по плечу и шутить в его присутствии. Может спускать с него глаза и не бояться, что что-то случится. Хотя, конечно, он всегда боится. Это же его младший брат. Дин ведет импалу, Сэм сидит на пассажирском сиденье и пялится куда-то вдаль. Они оставили за плечами один городок и теперь едут в другой. Где-то там, далеко за горизонтом, маячит тень отца. Они значительно отстали от него, но Дину плевать. Дину хорошо и так. Это квест Сэма — отыскать отца, и неважно, чем придется пренебречь по пути. Они ругаются на этот счет. Сэм — большой, взрослый, самоуверенный мальчишка, повел себя как последний эгоист. Дин не может на него налюбоваться. Младший брат сучит, как в давние времена, ест свой салат в придорожных дайнерах и ведет себя, в общем-то, как обычно. Дин пьет чуть больше, чем раньше, но в остальном ничем не выдает своего состояния. Черт его знает, чего он ждал, соглашаясь на это. Ответного признания в любви? Слез радости и объятий и «жили они долго и счастливо»? Это же не про него. Дин точно знает, что уж что-что, а это — не про него. Но и думать об этом, как об интрижке на одну ночь, тоже не может. Это Сэм. Сэмми. Это — навсегда. Порой Дина гложет отчаяние совсем иного рода. Тяжело жить с безответной любовью, правильной или неправильной, но жить с безответной любовью, о которой знают, тяжелее во много раз. Он терпит. А с чего бы ему не терпеть? Он привык. Он что угодно вытерпит ради Сэма. Если ему сейчас больше нужен старший брат, чем эта любовь — пожалуйста. Дин сделает вид, что не замечает восхищения в его глазах.