Проверим?

       ...Как всё-таки много можно передумать в тюрьме, всего лишь наблюдая за неподвижно сидящим в паутине пауком! Мысли разрознены, ход их извилист, словно змеиный след, и, так же, как ползущая змея периодически поднимает голову и осматривается, в моей голове "поднимают голову" воспоминания. Я относительно спокоен за сына и жену, мне всё же удалось узнать, что Драко с Нарциссой дома, в Малфой-мэноре, хотя и под надзором авроров. Свидания пока запрещены, ну и пусть, я не хочу, чтобы сын видел меня в путах "Инкарцеро", под которым обычно проходят встречи с родственниками. Достаточно того, что он видел мой арест и слышал мои крики... мои вопросы... знает, кого я искал, кого звал... Достаточно.        Вот о Северусе все молчат, будто сговорившись. И отводят глаза, когда я спрашиваю. А я спрашиваю о нём на всех допросах, хотя и без результата. У меня сложилось впечатление, что всем им невыносимо стыдно за что-то, и я догадываюсь, за что... Так мы стыдимся своей глупости, обнаружив, что уничтожили редкую драгоценность, приняв её за мусор; так молчим, узнав о смерти родственника, которым пренебрегали при жизни, но который оставил нам громадное наследство... Так не любим говорить о преданных нами друзьях.       Я подозреваю самое худшее, боюсь об этом думать и, конечно же, думаю постоянно. Стоит прикрыть глаза, и я представляю себе Сева, каким видел его в последний... нет, нет, просто перед тем, как мы расстались. Ведь мы же расстались? Он, может быть, да. Я же... не могу. Я надеюсь. Надеюсь не расстаться с ним никогда, даже если он никогда не был со мной по-настоящему. Да и может ли шпион позволить себе хоть что-нибудь настоящее? Двойной агент. Двойная любовь. Моё любимое лакомство, моё многослойное мороженое...       Невольно смеюсь, откидываясь на тощую подушку, и тут же морщусь от боли в вывихнутом плече. Вывих я кое-как вправил, но плечо всё равно болит... И обезболивающее сварить некому. Да, сравнить Северуса хоть с какой-то сладостью — на это, наверное, способен только такой утончённый гурман, как я! Что поделаешь — склонность к извращениям сидит во мне ещё со времён учёбы в Хогвартсе. Один Сириус чего стоит — малолетний агрессивный наш перепихон, который трудно назвать романом, но который тем не менее таковым считала вся школа — как вам понравится такой расклад?! Кузену Нарциссы сочувствовали, попутно осуждая мою холодность; он любил страдать громко и со вкусом, выворачивая свои сердечные (а на самом деле животные) переживания на смакование толпе. К тому же Блэк в своих муках страсти был удивительно красив, даже я признавал это; так как же непритязательным студентам (и некоторым столь же непритязательным преподавателям) было не любоваться этой игрой на публику? А Снейп... им брезговали из-за внешности, избегали из-за острого языка, боялись из-за способностей к тёмной магии, вечно в чём-то подозревали из-за замкнутости характера, бешено завидовали таланту и интуиции... и бесились из-за отказа им в развлечении наблюдать его личную жизнь. Чужие слабости он презирал, громкие сцены ненавидел, а любоваться им могли разве что такие извращенцы, как я. Воистину это так, даже сейчас я любуюсь воспоминанием, которое снова вскидывает голову, проверяя меня на прочность вкуса...       Я казался себе тогда таким взрослым, о, почти три года разницы — не шутка; когда тебе шестнадцать, и гормоны преобладают над воспитанием, тебя прошибает потом и одновременно обдаёт ледяным холодом, когда на правах старосты ты кладёшь руку на обманчиво хрупкое, костлявое плечо четырнадцатилетнего одноклассника, а тот вздрагивает так, словно ладонь твоя раскалена докрасна или же сделана изо льда. И, подняв на тебя угрюмый, насторожённый взгляд тёмных глаз, отступает на шаг, пытаясь тихонько, но настойчиво высвободиться. И продолжает смотреть не мигая, ожидая бог весть чего, сбивая тебя одним взглядом сразу со всех коварных и не очень мыслей. Ну какие у меня на тот момент могли быть мысли? Забыв начисто то, что собирался сказать, начинаю лепетать (да вот уж, поверьте, Люциус Малфой — лепетать!) какую-то ахинею о конспектах четвёртого курса, которые нужны тебе для С.О.В. и должны были сохраниться, да вот не сохранились, так что не мог бы он... Кажется, я обещаю ему взамен давно вожделенные им записи с факультатива по продвинутым Чарам для старшекурсников, на которые он пробрался тайком, был пойман Флитвиком и получил здоровенную отработку. Всё бы ничего, малютка-профессор даже не снял с факультета баллы (впечатлился такой невиданной тягой к знаниям, не иначе), но все конспекты, которые Сев успел записать, были конфискованы. Теперь у него есть шанс обрести их вновь.        Не могу отделаться от ощущения, что эти чёрные колодцы на бледном узком лице видят меня насквозь и читают чуть ли не вслух, как учебник для первого курса!        — Ладно, согласен, пойдёт! — решает он наконец. Низкий хрипловатый голос, деловой тон... — Только у меня условие.        — Н-да-а? — вскидываю я брови. — Тебе мало записей?        — Мне нужна формула, — хмуро признаётся он. — Я тут прикинул по памяти... Кое-что можно модифицировать, но надо развёрнутую... никто не даёт!       — Вероятно, просто никто не записал... А что за заклинание? Новое? — я прищуриваюсь.       — Я и говорю — тролли ленивые!.. Не то, чтобы новое... что я, тебе на пальцах объясню?! Давай формулу — покажу, так и быть! — ему явно не терпится добраться до конспектов, он даже готов поделиться будущим открытием.       — Хорошо, пойдём. Но ты мне покажешь. Прямо сейчас.       Я намеренно копирую его манеру речи и даже, кажется, интонации — отец учил меня когда-то, что такой "зеркальный" способ беседы помогает расположить к себе партнёра и вызвать доверие. Не понимаю почему, но мне так нужно, чтобы он мне доверял... чтоб хотя бы допустил меня на расстояние половины шага! Северус ещё раз внимательно всматривается мне в лицо, прикусывает губу и молча кивает. Наконец-то! Мы садимся в гостиной, обложившись пергаментами и книгами, и я погружаюсь в созерцание. Сев, не обращая на меня никакого внимания (где уж мне тягаться с Чарами сопряжения Огня и Металла!), жадно перелистывает страницы тетради, заглядывает в фолиант, что-то сравнивает, быстро скользя взглядом по строчкам, грызёт кончик пера, задумчиво постукивая по губам длинным худым пальцем... Для моего голодного взгляда это просто-таки пиршество!       — Сейчас, сейчас... — цедит сквозь зубы Снейп, выстраивая на листе стремительную цепочку формул, — ща-ас... а вот так если? Ага, вот! — И торжествующим жестом вычеркнув один из фрагментов этой цепочки, взмахом руки приглашает полюбоваться результатом его трудов.       — Что это ты убрал? И как это должно сработать? — весьма прохладно интересуюсь я, придвигаясь, однако, поближе.       — Вот смотри... по-моему, этот элемент формулы лишний, Люц. Если мы исключим вот это сочетание, общий смысл формулы не пострадает, но значительно сэкономится время... почти четыре секунды по моим расчётам. Не понимаешь? На, проверь сам, проверь!       Он суёт мне в руки пергамент, тычет пером в строчки. Я смотрю из-за его плеча, наклонившись почти к самому лицу, пробегаю глазами по острым буквам и символам... вдыхаю горький запах его волос, пропитавшихся испарениями от зелий, лёгкий мускусный — пота, касаюсь щекой гладких прядей над ухом... и чувствую, что плыву, что сердце пропустило уже не один удар... а когда он поднимает на меня глаза, сияющие нестерпимым светом азарта, резко отстраняюсь и поднимаюсь на ноги. Его взгляд неуловимо изменяется, вновь становясь насторожённым.       — Изменится само воздействие? — спрашиваю я.       Северус неловко пожимает плечами:       — Не должно... Но надо проверять.       — Тогда пойдём на улицу, проверим? Если не изменится, то...       Не говоря ни слова, он вскакивает и со сжатым в кулаке пергаментом устремляется к двери гостиной, на пороге останавливается и оборачивается:       — Ну? Ты идёшь? Или последствия просчитываешь?       Вот колючка!       Забираемся на полянку возле озера и проводим испытание модифицированного заклинания...       Да, вот теперь я понимаю, почему и в книге, и в учебнике записана именно эта "растянутая" формула! Вот я поднимаюсь с мокрой травы и понимаю это изо всех сил! Рядом, пошатываясь и держась за дерево, приходит в себя отважный реформатор.       — Она, оказывается, работает, как предохранитель, — бормочет Северус, стирая рукавом мантии с лица копоть и хлюпая кровоточащим носом. — Как я сразу не понял! Теперь буду знать...       Протягиваю ему платок, он отмахивается:       — Обойдусь...       Заклинание получилось слишком сильным, а двойной "Фините Инкантатем", который мы заорали хором, порядком-таки потрепал нашу энергию, и теперь у нас обоих трясутся руки. С исцеляющими и очищающими явно придётся подождать. Мне слегка обожгло локоть и полу мантии, Сев пострадал чуть больше, когда отпихнул меня в сторону от целой тучи огненных ножей, понёсшихся вдруг прямо на нас.       — Вот мы идиоты! — вздыхаю я.       — Говори за себя! — огрызается он, ощипывая спалённые концы волос. — Мне нужно было знать!       — Пошли, я тебя провожу к мадам Помфри.       — Ещё чего! Сам туда иди! У тебя вон на щеке царапина — твоё зеркало будет в истерике!       Препираясь таким образом, добредаем наконец до дверей замка, заходим в холл... и Сев неожиданно останавливается, как вкопанный, так, что я налетаю на него сзади. Прямо перед нами стоит свежеиспечённая староста Гриффиндора — золотисто-рыжие локоны, веснушки на носу, уверенный взгляд ярко-зелёных кошачьих глаз. О нет, только не Эванс!       — Мерлин мой, Северус, что случилось?! Ой, у тебя всё лицо в крови! Кто это сделал?!       И смотрит на меня, будто ничего другого от слизеринского старосты ожидать не приходится. Я что, давал ей повод думать, что избиваю своих одноклассников?!       Северус хмыкает, но как-то виновато.       — Мне льстит твоя ошибка, Лили, но вынужден тебя поправить — моя фамилия Снейп, а вовсе не Мерлин! Мы с Люциусом проводили один эксперимент — к сожалению, неудачно. Так что попытка переплюнуть составителей учебника пока потерпела крах.       — Но тебе нужна помощь! И не возражай, немедленно идём! Сколько раз я тебе говорила... — и тащит его за руку по коридору. И Сев плетётся за ней, неохотно, для вида, сопротивляясь и что-то сердито бубня...       Смотрю им вслед, на повороте он оборачивается ко мне — перемазанное кровью и сажей лицо, взгляд, почти невидящий, светится неподдельным счастьем... А я готов реветь от обиды и злости, потому что он мог бы сейчас так же смотреть на меня, а эта выскочка забрала себе и этот взгляд, и его самого, хотя нужен он ей, как фестралу шляпа!       Это, пожалуй, первый раз, когда мороженое оказывается горьким.