Вино из ромашек

Бордовая полоска нарочито медленно опускается на глаза, осторожно, но крепко закрепляясь массивным узлом на затылке. По спине пробегает стайка хрупких мурашек, когда горячий язык оставляет влажные, будто выжженные магмой следы после точных укусов по чувствительной коже на загривке. Ичиго поневоле выгибается, неловко тянется назад в надежде найти опору, но лишь жмурится, чувствуя, как кончики зубов с новой силой впиваются в мягкую, как бархат, кожу. Вокруг сгущается воздух, наполняется неизведанной тяжестью. Он становится томным и практически ощутимым на вкус. Такой тяжелый, металлический и до одури горячий. Настолько, что мальчишка уверен: сделай он еще вдох — обожжётся. Каждое чувство обостряется до предела, когда крупная кожаная веревка обвивается тугими кольцами вокруг юной груди, перекрывая столь необходимый доступ к кислороду. Дышать становится в разы тяжелее. Грудную клетку грубо сдавливает темная кожаная ткань, оставляя на виду крупные горошины сосков, которые стыдливо топорщатся из под частых перевязей ремня. Вокруг темно. Даже слишком. Слышен каждый шорох чужого тела, каждое движение, каждый изгиб ощущается вслепую, отдавая воздуху каждое прикосновение ласковой прохлады. А запахи, Господи, запахи! От них начинает болеть голова. Такие густые и разные, наполненные горькой пригоршней пота, плотной, практически ощутимой на кончике языка сладости и терпким привкусом возбуждения, которое заползает с каждым вдохом внутрь тела, заполняя его до конца горлышка той самой, запретной, долей близости, тем самым соком похоти, который заставляет всем естеством задышать глубже и чаще, от чего мальчишка неловко поворачивает головой. Ему слишком стыдно ощущать, как его член лишь от одних прелюдий, от одного влажного языка, медленно ползущего по шейным позвонкам, наливается жгучей кровью, гордо поднимается с каждым лёгким укусом и все плотнее прижимается к животу. Каждое прикосновение огненного языка к шее равносильно маленькому электрическому заряду, пробегающему по всем нейронам и жадно охватывающему даже кончики пальцев. Юркий язычок опускается ниже к загорелым плечам, проводит по выступающим косточкам, но руки не трогают желанное тело. А оно дрожит, чуть ли не трясётся от единственной мысли, всплывающей перед глазами — прекратить весь этот магматический оборот крови, почувствовать обладателя жгучего дыхания телом, ощутить его реальность. Язык опускается ниже, проводит между лопаток, жадно впитывая в себя каждое нервное вздрагивание. Кое-как восстановив дыхание, мальчишка пытается повернуть голову набок, осознать, куда неожиданно пропали короткие прикосновения и дыхание, но, дёрнув подбородком лишь на один градус, он еле сдерживает вскрик от хлесткого удара по спине. Вся спина онемела, оставляя от себя лишь мельчайшее чувство будто подожженных наголо нервов. Ярко-алая отметина от ладони багровела с каждой секундой, всё больше наливаясь алым цветом крови. Жгучим, грубым свинцом она тянула внутри за тонкие нити, заставляя кожу впитывать всю ту отраву, которую несла в себе. Ичиго зажмурился и задержал дыхание. Поддавшись чувствам, он забыл одно из самых главных правил: беспрекословно подчиняться своему хозяину. В голове до сих пор гудел тихий голос, буквально моливший Куросаки о соглашении на небольшой эксперимент. Джагерджак заверял мальчишку всеми возможными способами, что ему не будет очень больно, ворочаясь на поляне среди белоснежных ромашек. Кошак так забавно барахтался среди белоснежных цветков, перекатывался со спины на живот и, грубо скалясь, кидался за маленькими бабочками, которые будто специально садились ему на нос. Под громкий отвлеченный хохот Куросаки, Джагерджак быстро перекатывался к мальчишке и, перехватив ладони, ласково целовал его, таким образом упрашивая того на соглашение поучаствовать в маленьком эксперименте. Он просто хотел опробовать кое-что, а что именно так и не говорил, ссылаясь на то, что мальчишка узнает, только если согласится. Веревки плавно оплетали торс юноши. Дыхание было прерывистым, тяжелым в силу увесистого предвкушения, болезненно тянущего внизу живота. Пальцы сильно болели, скрюченные в непонятном узле от кожаного ремня, облегающего его ладони. Все ощущения сворачивались в один запутанный клубок ниток. Голова сильно кружилась, опустошенно держась на гибкой шее, каждый вздох был скованным и неоконченным. Хотелось вдохнуть как можно глубже, вобрать в себя этот пробирающий до костей едкий запах мускуса, распахнуть глаза и наконец-то осесть, сгорбив красивую спину. Но позволить себе такую вольность было нельзя. Нельзя ослушаться своего хозяина, человека, управляющего тобой до каждого вздоха. — Ичиго, — сладко позвал Джагерджак, быстро проезжаясь одним кончиком языка от шеи к пояснице, дразня, опустился к самому копчику, где две половинки ягодиц имели своеобразную границу. Пальцы резко сжались, впиваясь ногтями в посиневшую от крепких перевязей кожу. Все тело отозвалось на зов имени и сладкие ощущения, осторожной дрожью пропуская через себя столь неожиданное ублажение. В тот же миг в бок последовал яростный укус. Острые зубы жадно впились в поджарое, загорелое тело, оставляя на нем кровавый, ярко-алый засос, к которому будь приложено чуточку больше сил, был бы уже открытой раной. Юноша вполне понимающе принял наказание, не издав ни единого звука, кроме короткого скрипа зубов. Джагерджак лениво облизнулся. Перед ним предстало полностью покорное, послушное тело. Оно всё было перевязано черными кожаными веревками, заменяя мальчишке корсет, который обычно носили на себе дамы пару сотен лет назад. Волосы были в своеобразном шухере раскиданы в разные стороны. Полностью насытившись юной спиной, Гриммджоу подхватил мальчишку, поворачивая его к себе лицом. Ичиго резко замер, весь как-то скукожился, поник, попытался закрыться. Казалось, будто ему все это не нравилось, что все действия были против воли. Но на самом деле аранкар знал — мальчишку от этого просто вязло. Через короткий промежуток времени в руках у Гриммджо отдалась еле слышимым звоном цепь. Загорелую шею обожгло горячим дыханием, и Ичиго шумно втянул воздух через нос, стараясь уловить как можно лучше чужой, острый, перемешанный с чем-то горьким и терпким, запах. Запах, который принадлежит его хозяину. Совсем не ожидая того, что Джагерджак аккуратно слижет тонкую струйку слюны, тянущуюся от губ к острому подбородку, мальчишка мотнул головой, в страхе останавливаясь через секунду. Горячее дыхание исчезло, пропало, будто его и не было, оставляя за собой лишь глупое чувство пустоты и безнадежного мрака из-под плотно прижатой к глазам ткани. Легкий звон послышался снова, заставляя внутри все передёрнуться от страха. Два глухих щелчка, и мальчишка резко выдыхает, неловко извиваясь и сидя у себя на пятках. Соски оказываются крепко сжаты специальными металлическими зажимами, заставляя возбуждение отойти на задний план, оставляя от себя лишь болезненное ощущение и стальной привкус крови во рту. Джагерджак окидывает взглядом свое маленькое, похотливое творение. С завязанными глазами и руками, перевязанный кожаными ремнями, с цепью на крупных бусинках сосков, с красным шариком кляпа во рту, Куросаки выглядит потрясающе. Соблазнительный, потерянный в собственных ощущениях и до умопомрачения сексуальный, с аккуратными капельками пота на висках, которые очерчивают себе дорожку. Гриммджо осклабленно скалится, облизывается, окидывая юное тело довольным взглядом, и припадает губами к покрасневшей коже шеи. Бесцеремонные укусы, быстрые, переходящие по загорелой, буквально горящей от каждого прикосновения к человеческой оболочке, заставляют всё тело мелко задрожать. Дрожь эта невольная, безрассудная, и Куросаки хочет сдержать ее, но когда знакомые руки грубо толкают его на спину, все попытки оказываются тщетны. Короткие укусы превращаются в более сердитые засосы, лениво багровеющие на юном теле. Не хочется даже сопротивляться этой неразумной, грубой ласке, потому что она приносит поистине садистское удовольствие. Весь воздух становится тяжелым и незнакомым от смешения запахов. Тела не соприкасаются друг с другом, а там, где были оставлены невесомые касания, в которые даже не было вложено ни малейшего чувства удовольствия, кожа практически горела, покрывалась ярко-оранжевым пламенем, разгорающимся лишь в голове, и испускало сизый дым. Куросаки попытался сглотнуть накопившеюся слюну, нервно обводя языком упругий шарик, не позволяющий сомкнуть губы, но ему это не удалось. Лишь небольшая, прозрачная струйка спустилась от тонких губ к подбородку. Дыхание снова участилось, превращаясь то в короткие, то в глубокие вдохи. Не легко оставаться спокойным, когда твой предмет обожания столь развратно облизывает тебя. Ичиго слегка теряется, когда чувствует, что крепкие руки подхватывают его и поднимают над землей. Переворачивают, крутят, раздумывая, какая поза будет удобнее и, слегка отвязав ремни, снова укладывают на спину, только на этот раз заставляя упираться плечевыми хрящами в упругий матрас. Кисти рук моментально заныли, подавая знак того, что им больно. Натуго обвязанные запястья посинели и ребристо отзывались с каждым отдельным ударом сердца. Казалось, что всё тело было опустошено. Каждый потаённый кармашек нещадно разграблен и разорён. Даже тело казалось каким-то обделённым. Все лёгкие движения, грубые и резкие вздохи, высоко вздымающаяся грудь говорили об этом. Голова была откинута назад. Она открывала все на глухо запертые двери, каждый кодовый замочек, каждый пустой уголок и кармашек перед этим человеком, позволяя ему наполнить себя. По крошечке, по микроскопической песчинке, но он впитывал это чувство с каждым касанием, пропитанным ненавистью, жестокостью, с каждым дерзким укусом, впивающемся, казалось, в самую глотку и высасывающим все человеческое из этого юного мальчишки. Он выпытывал, проглатывал, но также и заполнял его изнутри чем-то большим, несуществующим. Тем, что являлось запретным и поэтому самым вкусным. Тем, что являлось чем-то больше, чем-либо глубже и интереснее, более интригующим и невозможным. Он превращался уже не в человека, нет, вовсе не в это легкомысленное существо, а в нечто потрясающее, нечто более сокровенное. Они становились одним невозможным целым. Боль одна на двоих. Вздох и выдох идет туда же. Нам не нужны более слова других. Здесь все кровь и она наша. Джагерджак шумно вбирает воздух, пробует его на вкус и, поддавшись собственной слабости, тянется вперед, выгибается в спине, да так, что хруст проносится по всей комнате. Из-за спины выглядывает длинный хвост, покрытый белой, защитной оболочкой. Продолжение его хребта длинное и на удивление упругое. Кость, закрывающая мягкую структуру, тянется не по всей длине, а небольшими участками, оставляя позади себя чешуйчатые рубцы. Гриммджо резко ставит ладони по бокам от рыжей макушки и, наклонившись, аккуратно обводит языком металлический зажим на соске. В начале осторожно, пробуя на вкус ощущения мальчишки, который выгибается и, закусив яркий шарик, тихо поскуливает, а потом более грубо, пальцами обхватив холодный, твердый зажим, и, регулируя силу давления, просовывает язык все дальше, обводя темный ореол твёрдых сосков, перемешивая приятную ласку с жгучей, практически невыносимой болью. Крупные вздрагивания увеличиваются, становятся совсем вольными, вдобавок юнец пытается тереться своим стояком о бедро мужчины, что просто выводит его из колеи. Он резко отпускает зажим, заставляя сдавливать чувствительную плоть до еле приглушённого завывания. Снова. Куросаки рвано выдыхает и замирает, вспоминая просьбу своего партнёра. Нет, даже не просьбу. Приказ. И его нельзя ослушаться. Не потому что хочется, не потому что это порно-игра любовников, которым наскучил обычный секс — это полная взаимо-капитуляция. Это огонь, который не просто живет внутри них, он разжигается, горит красным едким пламенем с каждым телодвижением и не потухает. Лишь потому что каждая боль одна на двоих. Лишь потому что сам огонь один. Губы расплываются в ленивой ухмылке. Его мальчишка прекрасен, когда столь не желанно подчиняется ему. Он обхватывает длинными пальцами его горло, давит на кадык и, облизнувшись, опускается к животу. Шероховатый язык, как у кошки, двигается медленно, с упоением, смакуя каждый миллиметр кожи живота. Внутри огненный узел завинчивается с новой силой и давит на стенки тела, заставляет кровь с дикой скоростью подняться к вискам, громко ухнуть в пустой от пьянящего желания голове и резво спуститься вниз, ударяя со всей возможной силой в пах. Горячее дыхание накаляло и без того разгорячённую кожу. Мальчишка шумно выдыхал в упругий шарик, весь измятый и перепачканный в слюне. Когда влажный язык дошел до пупка и несколько раз осторожно обвел его, мальчишка практически взвыл. Желание внутри него нарастало с безумной силой. С каждым коротким прикосновением пружинка внутри него заводилась все сильней и сильней, обгладывая по краям все оставшиеся чувства, оставляя в голове лишь одну развратную мысль. Ту самую, которая обычно маячит на грани, когда длинные пальцы давят на чувствительные точки, а губы яро, от избытка чувств, покусывают тонкую мочку уха. Внутри хлестала похоть желания. Искренняя, необузданная, расплавленная под каждым из прикосновений. Мальчишка пылал изнутри и снаружи, и больше всего сейчас хотелось взвыть, закричать, замычать, позволить себе выгнуться до хруста в спине и, закинув руку за голову, взвыть от удовольствия, а через пару секунд стыдливо укусить костяшки пальцев. Бывший Эспада опускался всё ниже, умудряясь вылизывать каждый участок юного, загорелого тела, которое принадлежало ему и лишь ему. Приятней всего в этом маленьком эксперименте была реакция рыжика. Мальчишка не раз ехидно подшучивал насчет слишком чувствительных девиц, млеющих от лёгких прикосновений. На деле у Куросаки было на это полное право, так как эспадец никогда не был слишком мягок в своих действиях, что вполне устраивало Ичиго. Никаких ласковых сливочек, поцелуйчиков, глупой траты времени на детские ласки, только истинное, весомое желание, бьющее в голову со всей присвоенной ему силой, превращая секс между мужчинами в поистине животный. А теперь, напрочь оспаривая слова мальчишки, Джагерджак показывал мелкому любовнику, что это вовсе не глупые мыслишки, представления или ласковые фантазии, срабатывающие только на чувствительных хозяевах данных идей, а вполне весомое и до одури приятное ощущение, которое может принести умелый партнер. Но во всём действии был один, еле заметный пробел, не дающий почувствовать искомое до конца. Гриммджоу Джагерджак был отчасти пустым, бездумным организмом, ищущим себе пропитание, но от обычных пустых его отличало обладание вполне себе тому действующей головой. Только вот когда перед пантерой лежит добыча, нагая, развратная, с выступающими венами на шее и руках, тяжело дышащая, которая еле заметно выгибается, ощущая, как удовольствие маленькими разрядами бьет в пах, все животные инстинкты завывают внутри человеческого тела. Хочется впиться зубами, кусать до крови, до кости, буквально вгрызаться в окровавленную плоть и не прекращать этого делать, не смотря на то, что это твой любовник. Джагерджак тяжело вздохнул, довольно оглаживая живот мальчишки. Желание испепеляло остатки разума, заставляя все тело действовать на инстинктах. Длинный хвост гордо вильнул и, осторожно коснувшись груди, аккуратно огладил цепочку, скрепляющую соски. Пальцы медленно проехались по низу живота, очерчивая густые завитки волос на лобке, опустились еще ниже, касаясь основания твердого члена, и размеренно сжав его, проехался по всей длине ствола, сдавливая между пальцев чувствительную головку. Мальчишка неловко замычал и дернулся, заваливаясь на бок. В эту же секунду аранкар подхватил длинную, стройную ногу юноши, закидывая ее себе на плечо и, растянувшись в улыбке, коснулся губами обратной стороны колена, выводя на темной коже только ему известные узоры. Хвост нежно поднялся по ключицам к шее, и по кадыку ловко очертил подбородок, невесомо останавливаясь у яркого шарика, крепко удерживаемого зубами. Мальчишка вздрогнул, резко выгибаясь. Еле чувствуя ласку, возбуждение не давало угаснуть, лишь позволяя крови закипеть с новой силой и погнать по венам столь пылкое, горячее чувство вновь. Подтянув к себе мальчишку и наскоро избавив его от кляпа, Джагерджак уложил Куросаки на спину, позволяя ему немного отдышаться. Все это время хвост ласково перебирал рыжие волосы, а теперь, когда Ичиго нервно выдохнул, приводя дыхание в норму, навострился и бережно подполз к его губам. — Оближи. Юноша с жадностью накинулся на хвост, запертый в упругом панцире, вбирая его весь, без остатка, и глотая с удовольствием на всю ту длину, которую мог себе позволить. Хвост был большой и с трудом умещался во рту, но это ничуть не останавливало рыжика. Он взахлеб облизывал твердый конец хребта, что-то мыча и не прекращая мелко дрожать, когда Джагерджак нажимал кончиком языка на какие-то точки, из-за которых Куросаки посылал длительные вибрации горлом, проходящие по всему хвосту и отдающие лёгким звоном в позвоночнике кошака. Каждое движение импульсом отдавало в низ живота, заставляя напряженную плоть практически прижиматься к животу. Им обоим слишком сильно не терпелось справиться с этим чувством, коснуться разгоряченной плоти рукой и через несколько движений кончить от длительного напряжения, в котором Джагерджак держал их обоих. Мальчишка облизнул кончик хвоста сбоку, находя небольшую щель, увеличивающуюся при сгибе хвостика. Изловчившись, Ичиго запустил язык в небольшую расщелину, облизывая чувствительный краешек плоти по круговой. Теперь пришла его очередь ухмыляться. Бывший аранкар мявкнул от неожиданности и весь сжался, чувствуя, как влажный язык со всей присвоенной для него лаской проводит по коже, которая чувствительностью может сравниться с оголенными нервами. Едкая дрожь прошлась по всему телу, а член гордо напрягся, в очередной раз напоминая о своем желании, которое било в голове одной единственной жилой. Слегка укусив юную кожу на обратной стороне бедра, Гриммджо размашисто вошел в мальчишку, резко сжавшегося от неожиданности. Боль ядовитой струйкой прошлась по всему нутру мальчишки, заставляя кошака пожалеть о своей затее. Ладонь аккуратно легла на щеку, поглаживая, заставляя юнца расслабиться в родных руках. Куросаки глубоко дышал, стараясь выправить дыхание и, когда он успокоился, рыжик сам толкнулся навстречу кошаку, давая ему волю действий. Джагерджак размеренно вошел в юное тело короткими толчками, позволяя мальчишке привыкнуть к этой наполненности совсем чуть-чуть, а затем, грубо толкнувшись внутрь, сжал упругую ягодицу и жестко, с хлюпающим звуком, стал толкаться внутрь юного тела. Куросаки безостановочно мычал, посасывая кончик хвоста, причмокивая от удовольствия. Он всё время выкручивал запястья и шипел от боли, потому что кожаные ремни порядком натёрли грубоватую кожу. С каждым толчком юноша выгибался до хруста в спине, стараясь толкнуться в унисон со своим партнером. Нет, все таки даже не партнером, а горячо любимым любовником. Наверно это было единственное существо, которому Куросаки мог сейчас довериться. Мог позволить кусать себя везде, где только вздумается, связать, заткнуть кляпом, вылизывать как мелкого котёнка, облапать с ног до головы и не сказать в ответ ни слова. Потому что только это существо могло потянуть за цепочку, болезненно давящую на соски, заставляя буквально завыть от этого грубого чувства, и с жаром — впервые за весь вечер — впиться в опухшие, раскрасневшиеся и блестящие от слюны губы. Впиться так, будто в последний раз Джагерджак мог целовать своего мальчика, будто больше никогда он не сможет даже коснуться его. Неосторожно, грубо, все время сталкиваясь зубами и носами, кусая неугомонного мальчишку за длинный язык и нервно выдыхая, чувствуя, как это демон сжимается внутри, расплываясь в собственном огне кайфа. Гриммджо наскоро, даже не разглядывая, высвобождает затекшие руки мальчишки и перекидывает их себе на плечи, по новой вгрызаясь в алые губы. Этот некий котлован с магмой накрывает их обоих. Уже невозможно разобрать, кто кому подчиняется, кого кусает или целует, кто так усердно толкается, стараясь получить удовольствие, и для себя ли? Одним словом, эти тела смешали в этот миг всё, что только могли. Ту страсть, которая бурлила в их горячей крови, то самое время, которое невозможно посчитать и ту самую искреннюю любовь, смешанную с удовлетворением. Уже были не важны ремни и цепи. Не важно даже, что мальчишка полностью подчиняется тебе. Джагерджак чувствовал каждой клеточкой, размашисто толкаясь в огненное тело, что внутри Куросаки каждая мышца напрягается, ее сводит от дикого кайфа, и юнец пытается подарить тот же кайф своему любовнику, сжимаясь внутри, толкаясь ему на встречу и грубо борясь за право вести поцелуй. Это своеобразная едкая любовь, которую не испепелит ни одна иная искра чувства на этом свете. Потому что у них она была одна на двоих. Так же, как и они сейчас мычали в губы друг другу, смешивали запахи их тел, сжимали пальцами упругую плоть ягодиц или скреблись ногтями о спину, так же они старались разделить это ощущение, и вовсе не пополам, нет, а так, чтобы оно проглотило их обоих с потрохами и больше никогда не возвращало к обычному миру. Гриммджо толкнулся в самую глубь, чувствуя на языке вибрацию от стонов мальчишки, который нервно выдыхал ему в губы и, отстранившись, уткнулся в плечо, закатывая от удовольствия глаза и кусая загорелую кожу с последними, самыми глубокими, толчками. В этот же момент мальчишка в последний раз потёрся твердой головкой члена о живот, на котором была крупная дыра и, вцепившись в белесую спину, бурно кончил, кусая себя за губы, чтобы не застонать. Они завалились набок, подрагивая в оргазме и чувствуя каждый кусочек своего тела в тысячу раз лучше, чем когда-либо. Они тяжело дышали, стараясь привести свое состояние в норму и чувствуя, как по всему телу пробегают мурашки от холодка. Джагерджак лениво фокусирует взгляд на мальчишке и чересчур недовольно осознает тот факт, что на его Куросаки до сих пор завязана повязка на глазах и прочие украшения, которые очень нравились похотливому кошаку. Быстро развязав ремни, Гриммджо нервно вздохнул и осторожно коснулся холодной цепочки, лежащей на животе юнца. Аккуратно открыв оба зажима, кошак виновато припал к алеющим соскам, нежно обводя их по ореолу. Тут он всё-таки переборщил. С нескрываемым упоением шестой стянул темную повязку с глаз юноши, сразу же ловя взглядом широкие от приглушенного света зрачки и карюю, любимую кайму радужки, затопившую весь глаз, как колодец. Они лежали и целовались. Да, всего лишь лениво целовались, время от времени открывая глаза и наблюдая, улыбаясь друг другу. Тут я бросаю перо. Нужно ли мне говорить то, что они потом долго сползали с постели, всё время повторяя любовные признания друг другу, или то, что Куросаки потом долго пришлось ходить с повязкой на сломанном предплечье?