Игрушечный

*** У Крокодайла было несколько степеней злости. Нет, бывали у него, конечно, и хорошие настроения, но они разнообразием не отличались. Степеней же злости, как уже было сказано, было несколько, и каждая была опаснее предыдущей. И если первая приравнивалась к лёгкому раздражению, вызванному обычно нерасторопностью подчинённых в частности и окружающих в целом, то от последней дрожала пустыня и ревела песчаная буря в радиусе нескольких десятков километров вокруг. И сейчас он находился если не в этой последней стадии, то очень близко к ней. — Идиоты! – прикрикнул он на застывших в недоумении подчинённых. – Что встали?! Ловите её! Или вы думаете, что в таком состоянии я не смогу наказать виновных за этот промах?! Те мигом слиняли, устрашившись гнева Великого и Ужасного шефа. Устрашившись, впрочем, уже скорее по привычке, потому что сейчас Великий и Ужасный казался совсем не таким великим и не таким уж ужасным… К счастью, эта кощунственная мысль никому в голову не пришла. Всё вышло донельзя глупо, и это злило больше всего. Одно нелепое столкновение с Джеверли Бонни – и все сегодняшние планы летят к чертям, а он застрял в теле ребёнка. И всё бы ничего, но в этом теле у него не было силы Логии, а это существенно нервировало. К тому же, возвращение больше чем на тридцать лет назад могло порадовать кого угодно, только не его. Ему как-то больше нравилось быть грозным Сэром Крокодайлом, уважаемым и практически непобедимым пиратом, чем тощим и хилым пацаном. Погружённый в свои размышления о том, как быть в случае, если Бонни эти идиоты не найдут, он не заметил, как сзади на него, словно в дешёвом фильме ужасов, надвинулась чья-то огромная, зловещая тень… — Фуфуфу~, иди ко мне, милашка! И, как и бывает обычно в подобных сценах, когда он обернулся, было уже слишком поздно реагировать. *** — Итак, — Крокодайл хмурит бровки и по-хозяйски кладёт ноги на стол. – Ты всерьёз думаешь получить за меня выкуп? Не думал, что ты настолько глуп. Дофламинго, сидящий на краю стола – и как только не проломится под трёхметровой в высоту тушей эта деревяшка? – странно улыбается и хихикает, с любопытством разглядывая на устроившегося в его кресле мальчишку. Тёмные волосы, привычно зачёсанные назад, тонкие, аристократические какие-то руки и ноги, узкие плечики, большие золотистые глаза – ни дать ни взять, чудо во плоти. Крокодайл выглядит лет на одиннадцать-двенадцать, не больше. Вместе с силой Логии таинственно исчезли и шрам на лице, и – совсем уж непостижимым образом – неизменная сигара. А вот взгляд у бывшего шичибукая остался таким же скучающе-властно-грозным, и это делает его до невозможности милым. — Кроки, малыш, — того передёргивает от такого обращения. – С чего ты вообще взял, что мне нужен за тебя какой-то там выкуп? — Тогда назови цель этого похищения. Дофламинго снова хихикает и осторожно гладит Крокодайла по голове – ну невозможно же удержаться! – на что тот хмурится ещё больше и надменно отодвигается от его руки. Кажется, даже будучи ребёнком, он не собирается менять своих привычек. — Ну что ты, Кроки, в самом деле, какое же это похищение? Я разве держу тебя в каком-нибудь подвале связанным, угрожаю? Совсем нет, заметь, хотя, должен признать, это было бы весьма интересно. Ты всего лишь мой гость. Ну-ну, не надо строить такую хмурую рожицу, морщинки останутся, Кроки~! Вот увидишь, мы с тобой отлично повеселимся! Дядя Дофламинго не обидит тебя, малыш~~! Крокодайл закатывает глаза и сердито скрещивает на груди руки. В костюме, являющемся точной копией той одежды, в которой он ходил взрослым – и откуда, спрашивается, у Дофламинго вообще взялись в кладовой подобные вещи, на заказ их изготовили, что ли? – он выглядит этаким элегантным маленьким злобным гением. Сразу видно – будущий повелитель мира. — Молоко, — заявляет вдруг Крокодайл неожиданно капризным тоном. – И печенье. Быстро. — Ммм? – Дофламинго, прекратив ржать, удивлённо вскидывает бровь. — Раз ты утверждаешь, что я твой гость, — поясняет мальчишка убийственно серьёзным и надменным тоном. – Изволь меня в этом убедить. Я хочу молока и печенья. Принеси. Говорить он, конечно, может, всё, что угодно, но, когда через некоторое время на стол рядом с ним шичибукай опускает поднос со стаканом молока и полной тарелкой его любимого печенья, он всё же искренне удивляется. — Отравлено, что ли? – интересуется он подозрительно, косясь на Дофламинго с глубоким недоверием. – А ну-ка, сам попробуй сначала! Хихиканье чёртова Дофламинго перерастает в откровенный хохот. — Какой привередливый малыш! Ну, как пожелаешь, моя прелесть. И он берёт стакан, пьёт молоко, с удовольствием хрумкает печеньем. Первой мыслью Крокодайла является вывод, что всё же не отравлено. А потом до него доходит: какого чёрта этот тип пьёт ЕГО молоко и ест ЕГО печенье?! — Эй! Отдай живо! Это моё! Он негодующе хмурится, протягивает тонкие руки к своему «заказу». Дофламинго беспрекословно, что удивительно, всё отдаёт. — Может, ещё чего-нибудь хочешь? Знаешь, Кроки, у дяди Дофламинго есть много чего интересного~. «Кажется, у меня появилась очаровательная игрушка,» — думает Дофламинго, умиляясь от вида белых молочных «усов» на бледных губах мальчика. «Кажется, у меня появилась подобающая прислуга,» — думает Крокодайл тем временем и мстительно ухмыляется. *** Крокодайл сам не понимал, что с ним происходит. Почему-то ему совершенно расхотелось заниматься какими-либо серьёзными делами. Даже поиски проклятой Бонни отошли на второй план. Сосредотачиваться получалось плохо, да и солнце, вовсю светившее снаружи, как-то не располагало к серьёзной деятельности. Зато почему-то возникало множество самых неожиданных желаний, вроде съесть гору конфет или понырять в бассейне. Крокодайл, признаться, и забыл уже, как порой весело быть ребёнком. Самым же лучшим было то, что Дофламинго всем этим его желаниям с удовольствием потакал. Правда, за это была своя плата – теперь Дофламинго каждый раз бесцеремонно тискал его, трепал за щёчки и гладил по волосам, как игрушечного. Крокодайл раньше и не подозревал, что у этого извращенца проснется вдруг материнский инстинкт. О другом подтексте такого поведения он предпочитал не думать. Тисканьям он сопротивлялся поначалу яростно, изо всех сил, практически вёл с Дофламинго этакую партизанскую войну за неприкосновенность своего личного пространства. Природная изобретательность не оставила его ставший детским разум: наряду с прятками в самых невообразимых укрытиях от Дофламинго, когда на того находили приступы пугающего умиления, в ход партизанской войны шли и мелкие – и не очень – предупредительные пакости. Периодически на Дофламинго ниоткуда выливалось ведро воды или – ещё лучше – клея, на стульях и на полу с завидным постоянством обнаруживались кнопки, гвозди и осколки стёкол, и это была только малая часть изобретательности бывшего шичибукая. Ребёнком Крокодайл оказался излишне деятельным. Однако вскоре он понял, что на этого сумасшедшего ничего не действует. Сопротивляться, в общем и в целом, было бесполезно. В конце концов, итог всех его стараний всё равно был всегда один: Дофламинго неизбежно настигал его, и тисканья, поглаживания и процесс трепания за щёчки повторялся снова, и снова… и снова… и снова. Ему ничего не оставалось, кроме как привыкнуть, и в результате все подобные выходки он теперь в большинстве случаев стоически терпел. Зато его капризы Дофламинго благодаря этому исполнял с удвоенным рвением. На что он, интересно, надеялся, думал Крокодайл с подозрением. На то, что, вернув себе прежний облик, он будет относиться к нему более благосклонно? Ага, вот прям сейчас, добавлял Крокодайл про себя тут же и злорадно усмехался – размечтался этот идиот слишком, видимо. — Хочу мороженого, — повелительно заявил будущий властелин мира, поднимая взгляд от модели пиратского корабля. – Много. Дофламинго ласково поправил ему упавшую на лицо прядь волос и в очередной раз как-то странно ухмыльнулся, блеснув тёмными стёклами очков. Мельком он оглядел кабинет – если раньше тот находился хоть в каком-то подобии порядка, то теперь и вовсе походил на храм чистейшего хаоса: всюду валялись самого различного предназначения карты, топографические и игральные, самых разных размеров модели кораблей и игрушечные солдатики вперемешку с мягкими игрушками гигантских крокодилов. Иногда игрушечных человечков и кораблей не хватало, и тогда Дофламинго разрешал мальчику играть его живой командой. Команде категорически не нравилось, но зато сам Дофламинго веселился от души. — И как много мороженого ты хочешь, прелесть моя? Крокодайл с самым серьёзным видом обвёл ладошками пространство, показывая, что «очень, очень, очень много». Потом добавил ещё жестами что-то вроде «и побыстрее». — А ты не простынешь, прелесть моя? И вообще, хорошие мальчики просят старших вежливо. Крокодайл сердито ударил его по руке, потянувшейся шутливо подцепить его за нос. — Тащи мороженое и не испытывай моё терпение. Дофламинго снова хихикнул, но руку не убрал и всё-таки сделал ему саечку. — Ах, какой грубый малыш~! А если дядя Дофламинго сделает непослушному мальчику ата-та? Золотые глаза Крокодайла потемнели, сверкнули угрозой. Тонкие чёрные брови сошлись переносице, маленькие кулачки – знаменитый крюк исчез вместе с не менее знаменитым шрамом – угрожающе сжались. — Рискни здоровьем, если жить надоело. Дофламинго с удовольствием бы рискнул. Мысль о гладкой раскрасневшейся попке Крокодайла была даже очень привлекательна. Но очень уж забавно тот злился, и Дофламинго решил, что просто не может не поддаться этому своеобразному очарованию. Поэтому он лишь со смехом пожал плечами и послушно отправился на поиски мороженого. …Дофламинго снова оказался прав. Уже на следующее после съеденной бывшим шичибукаем тонны – тонны, не меньше! – мороженого утро проявилась ожидаемая простуда. Щёки у Крокодайла, гулявшего на заднем дворе, температурно горели, нездорово блестели глаза и периодически на него находили приступы сухого кашля. — Фуфуфуфу~, Кроки, малыш, по-моему, тебе пора в кроватку, — кто бы мог подумать, что вечно всех троллящий Дофламинго может вот так ворковать? Тот яростно замотал головой. У него был непостижимо важный бой между игрушечной флотилией в прудике возле особняка, и пираты как раз проигрывали флотским. Он просто не мог, ну не мог бросить их в такой критический момент из-за какой-то там болезни. В бреду забрела в его голову одна разумная мысль о собственной деградации, о том, как низко он пал, но, в общем и в целом, мысль эта в разгорячённом температурой детском мозгу не прижилась. Дофламинго укоризненно поцокал языком, глядя, как тот заходится в очередном приступе кашля. Потом подошёл, бесцеремонно схватил его в охапку и понёс в дом. Крокодайл отважно брыкался, извивался и совсем не по-детски ругался, но, в конце концов, затих и сердито засопел в его руках. В длинных лапищах шичибукая он действительно казался каким-то трогательно-хрупким и игрушечным. Потом «игрушка» лежала в кровати под тремя одеялами, громко шмыгала носом и, не переставая раздражённо сопеть, так же громко ругалась по поводу всяческих лекарств, которые с нежным воркованием совал мальчишке Дофламинго. Лекарства были, вообще-то, не только полезные, но и сладкие – Дофламинго и об этом позаботился – но больной был слишком упрямым, и запихнуть в него хоть ложечку заветного снадобья возможно было только посредством долгих уговоров и всевозможных обещаний награды за мужество. Он, конечно, мог открыть паршивцу рот и силой, но уговаривать маленького упрямца было гораздо забавнее. — Эй… — недовольно кашлянул Крокодайл, натягивая одеяло до покрасневшего от температуры носа. – Я… кхм… Ну, ты сказки знаешь? Ему было ужасно досадно просить об этом, и своим взрослым умом он понимал, что ведёт себя глупо и вообще непростительно для грозного Мистера 0. Но голова чертовски болела, а заснуть почему-то упорно не получалось, и помощь его «няньки» была необходима. В конце концов, он всегда считал, что надо использовать для своих нужд все имеющиеся под рукой ресурсы, а в данный момент под рукой находились только тёплое молоко с мёдом и блондинистое недоразумение в перьях. Дофламинго улыбнулся, кладя широкую прохладную ладонь на пылающий лобик с прилипшими от пота тёмными волосами. — Сказки, милый? Дай подумать~. Знаю, пожалуй, парочку, но они неприличные, тебе такое слышать рано. Что за чёрт, подумал Крокодайл. А ещё он подумал: ну да, это же, чёрт побери, Дофламинго. Горбатого могила исправит, а Дофламинго – того и она не сможет. Вздохнув в духе «за-что-мне-такое-наказание-господи», он закрыл глаза и вяло махнул из-под одеяла рукой: — Валяй. Неприличные сказки тоже пригодятся для общего развития. *** А потом – потом неожиданно приходит лето, и совершенно здоровый уже Крокодайл настойчиво тянет свою «няньку» на улицу. Дофламинго смутно опасается, что это чудо природы убежит от него при первой же возможности, найдёт Бонни, найдёт своих подчинённых, и тогда придётся распрощаться с этим очаровашкой, а ведь Крокодайл наверняка и поблагодарить его за заботу не соизволит, упорхнёт, как пташка, снова исчезнет в дальних морях, и ищи его потом на другом краю Гранд Лайн… Крокодайлу до его опасений нет дела, он тянет его на улицу, он всё же ребёнок, и ему уже изрядно надоело сидеть в четырёх стенах. И Дофламинго, наконец, сдаётся и ведёт его на городской парад. Парад в этом году на редкость удачный и фееричный, и толпа шумит, галдит, хлопает в ладоши, всячески показывая своё одобрение. Дофламинго стоит позади, с его ростом видно издалека, а вот мелкое темноволосое чудо у его ног недовольно сопит, тихо ругается себе под нос и раздражённо пытается растолкать мешающих ему насладиться зрелищем зевак. И уже когда он разворачивается, чтобы уйти, с досадой бросив напоследок что-то о «дурацких парадах», Дофламинго с готовностью поднимает его на руки, не обращая внимания на его яростные протесты, и сажает к себе на шею. Мальчишка рефлекторно вцепляется ему в волосы тонкими пальчиками, пытается походя задушить его ногами и злобно шипит, чтоб тот немедленно поставил его на землю. Но это можно и потерпеть, ведь потом он затихает, устраивается поудобнее, во все глаза глядя на открывшееся ему зрелище. Правда, уже через мгновение он продолжает делать вид, что парад его совершенно не интересует, и демонстративно болтает ногами со скучающей миной, со скрытым удовольствием пиная Дофламинго по плечам и по лицу. Но это тоже ничего, глаза у него сияют, он явно доволен, и этого достаточно обоим. А затем, в какой-то момент, Крокодайл видит ЕЁ. ОНА, кажется, окутана каким-то непостижимым сиянием, ОНА сверкает и притягивает взгляд, ОНА заставляет его бледные скулы покрыться лёгким румянцем, а глаза – жадно заблестеть. ОНА – это декоративная корона на голове одного из участников парада. Корона явно дешёвая, не из золота и даже не из серебра, да и смотрится неудобной, но Крокодайл ничего, абсолютно ничего не может с собой поделать – она такая блестящая, такая красивая, что он вдруг совершенно отчётливо понимает, что должен её заполучить себе. Он влюбляется в неё той нелогичной и непостижимой любовью, которую дети испытывают к красивым игрушкам, в чём-то выделяющимся на общем фоне подобных безделушек. Крокодайл следит за короной заворожённым, удивлённым взглядом, не обращая уже внимания на дальнейшие чудеса. — Лапочка моя, — после того, как Крокодайл помолодел на тридцать с лишним лет, прозвищ у него ощутимо прибавилось. – Как-то ты притих~. Что-то случилось? — Нет, — он злится на себя за проявленную слабость и больно дёргает волосы на блондинистой макушке. – Ничего не случилось. Пошли домой, мне тут надоело. И он даже не замечает, что только что назвал жилище Дофламинго своим домом. …А следующим утром, проснувшись, он обнаруживает на соседней подушке ту самую корону. Корона соблазнительно золотится в солнечных лучах, приманивает, искушает. Не веря глазам и затаив дыхание, он протягивает к ней руки, трогает с едва заметным трепетом, даже нюхает зачем-то. И понимает: действительно та самая. Некоторое время он гордо созерцает свой неожиданный трофей. Затем, наскоро одевшись, прижимает сокровище к груди и выбегает из комнаты, решив, что неплохо бы хотя бы выяснить, с чего вдруг ему сделали такой щедрый подарок. Дофламинго обнаруживается в своей спальне, примеряющим перед зеркалом очередные тёмные очки. Завидев своего подопечного, он хитро улыбается, подходит ближе. — Ну, и как тебе, малыш? Нравится? Крокодайл смотрит на него и улыбается уголками губ – сегодня у него просто замечательное настроение, и он готов побыть великодушным даже с его извечным раздражающим фактором. — Как ты её достал? Дофламинго смеётся и надевает корону ему на голову, аккуратно поправляя волосы. Крокодайл выглядит, как настоящий маленький принц, и это умопомрачительно мило. Щёчки «принца» довольно краснеют. — Всего лишь убил её прежнего хозяина, фуфуфу~~. Невозможно понять, шутит он или нет, но и это неважно. Мальчишка улыбается шире и одобрительно прикрывает глаза. — Что ж, признаю, иногда даже ты бываешь полезен, — хмыкает он и разворачивается, собираясь уйти. Дофламинго шустро хватает его за плечо и разворачивает обратно к себе лицом, нехорошо облизываясь. — Какой, однако, невоспитанный юноша, — не «малыш», не «прелесть», не «Кроки-чан», и это уже почему-то настораживает. – А как же поблагодарить за подарок как следует? Тот фыркает в ответ и невнятно бормочет что-то вроде «спасибо». Шичибукай, однако, этим ограничиваться не собирается. Он берёт его личико в свои ладони, подмечая цепким взглядом и дрогнувшие длинные ресницы – ну надо же, а у взрослой версии они такими длинными не кажутся! Или он просто не замечал? – и настороженно нахмуренные тонкие бровки, и строго поджатые губы. Личико юного пирата кажется сейчас до невозможности красивым, и без шрама оно выглядит, к тому же, таким заманчиво-невинным, что устоять невозможно. И Дофламинго не сдерживается – быстро наклоняется, приникает к его губам своими, настойчиво открывая чужой ротик языком. Мальчик дёргается от неожиданности, отчаянно сопротивляясь, пытается отступить, оттолкнуть, но он и взрослым был всё же физически слабее Дофламинго, а ребёнком и вовсе не имел ни шанса. Он крепко жмурится, механически уже почти колотя руками по его плечам, он совершенно растерян и даже, кажется, паниковать начинает – Дофламинго почти слышит, как бешено бьётся его сердечко. Когда он отстраняется, Крокодайл сразу же отскакивает от него на пару метров, смотрит с негодованием и – одновременно – страхом. Щёки у него горят, глаза широко раскрыты, а припухшие тонкие губы делают его личико ещё более невозможным. Просто мечта педофила. — Не делай так больше, — требует он серьёзно. – Я ведь не разрешал тебе. — С каких это пор мне требуется для этого твоё разрешение, Кроки? Ты ведь мой, совсем мой, и я могу делать это, когда захочу. Говоря это, Дофламинго почти забывает, что перед ним всего лишь ребёнок. И вспоминает об этом только тогда, когда на пол летит драгоценная безделушка, и вместо того, чтобы сейчас спорить с ним, как обычно, бывший шичибукай как ошпаренный вылетает из комнаты, забыв даже про потерянное по пути «сокровище». Блондин озадаченно смотрит ему вслед, переминается задумчиво с ноги на ногу, а потом идёт за ним – успокаивать любимое дитятко. Когда он приходит, тот лежит на кровати, с головой завернувшись в одеяло, как в спасительный кокон от всего мира. Из-под одеяла слышно неровное учащённое дыхание. — Кроки, милый, ты что, обиделся? Присаживается на кровать, отворачивает край одеяла. На него как-то непривычно затравленно смотрят такие знакомые золотые глаза, в которых – ну и чудо! – блестят слезинки. Надо же, а малыш действительно перепугался. Дофламинго гладит его по голове, отчего тот с сердитым фырчанием, как какой-нибудь дикий зверёк, вжимается затылком в подушку. Но понемногу он всё же успокаивается, и в этом, правда, тоже есть минус: теперь, когда страх понемногу уходит из его глаз, он снова становится похож на настоящую мечту педофила. Хочется прижать к подушке над его головой тонкие запястья, хочется снова и снова пробовать на вкус бледную кожу, ещё не впитавшую привычный запах табака и вина, хочется посмотреть, как маленькая черноволосая рыбка будет извиваться в его руках, как… Вместо всего этого Дофламинго со вздохом целует парнишку в лоб и, поднявшись с кровати, молча уходит из комнаты, сам толком не понимая, что ему помешало осуществить задуманное. *** Первым ощущением, которое Крокодайл испытал, проснувшись, было удивление. Потому что, даже не открывая глаз, он чувствовал: его тело снова стало нормальным. Снова он был нормального размера и вида, с памятным шрамом, с памятным крюком и не менее памятной Логией. Он всем телом ощущал в себе прежнюю мощь, и это было настолько упоительное ощущение, что несколько долгих минут он просто лежал, наслаждаясь этим чувством и ни о чём не думая. И уже потом он соизволил, наконец, принять сидячее положение и оглядеться. К своему удивлению, находился он уже не в доме Дофламинго, а в какой-то дорогой гостинице. Самым же странным фактом было то, что возле кровати, привязанная руками и ногами к стулу, с кляпом во рту сидела Джеверли Бонни и мрачно пыталась испепелить его взглядом. На Бонни красовалась потерянная недавно корона… — Чёрт, — пробормотал он с притворным неудовольствием. – Я мог бы сам её поймать. Вечно слишком суетится. На самом деле, втайне ему было приятно. Но показывать никому он этого не собирался. Тем более, что «подарок» уже нервно дёргался и всячески пытался освободиться, воинственно мыча что-то явно нецензурное. Крокодайл усмехнулся, снял с пиратки свою корону, спрятал «сокровище» под вернувшуюся к нему на плечи любимую шубу и пошёл к двери, не обращая внимание на то, что мычание со стороны пленницы стало громче и возмущённее. — Не кипятитесь, леди,— с довольной усмешкой обернулся он к ней через плечо, стоя уже на пороге. — Я скоро вернусь к вам, и мы проведём очень занимательную беседу. Пока же, позвольте откланяться. У меня остался ещё один должок. Честное слово, он вовсе не собирался продолжать начатого ещё накануне. Просто… Просто оставаться в долгу он тоже не любил. fin