Credo

За годы нашего знакомства ты научил меня одной новой вещи: доверяться тебе. Это первое правило для того, кто по какой-то причине хочет быть с тобой рядом. Ты всегда просил только одного – верить. Ты можешь бросить ради женщины, можешь в любой момент сорваться даже из ванной на другой конец света, можешь довести меня своей треклятой упрямостью, можешь с огнестрельным ранением упасть с обрыва в бездонный омут, можешь остаться в рушащейся пещере, можешь вытолкнуть из горящего дома. Когда я понял это, я научился полагаться на тебя. Когда все летит к чертям, когда ты говоришь, что плана нет, когда творишь откровенные безумства – я знаю, что просто должен верить тебе. Быть хворостинкой, которую влечет с собой поток твоего неуемного энтузиазма, гонимый порывами азарта. Совладаю с верещащим благим матом инстинктом самосохранения, сделаю над собой усилие и поверю тебе – тогда все пройдет гладко и закончится хорошо. А если нет – я буду просто верить в тебя. Это стало чем-то вроде кредо. Вошло в привычку. Наш основной и единственный пункт договора выжжен у меня на сетчатке. Язык пламени, жадно охватывающий хворостинку и ослепительно вспыхивающий, пожирая все вокруг, болезненно обжигающий, – вот с чем тебя можно сравнить. Мне до сих пор не удавалось совладать с этими хаотичными вихрями мысли, как-то вклиниться в них, уразуметь и усвоить хоть толику. Хотя бы чтобы знать, чего я могу от тебя ожидать. Это очевидно пустая затея – я понимаю это ясно. Постичь тебя, неповторимое в своем роде явление, никому не дано. Как иронично, что ты – вор, охотящийся за уникальными богатствами, сам являешься таковым. Разгадать тебя невозможно, ты просто-напросто не позволишь. Мне остается только верить. И я верю. И буду верить, что бы ни случилось, буду – ты слишком хорошо меня этому научил. Я всегда верю, что ты вернешься. И ты возвращаешься, что происходит, хочется думать, не поэтому. Снова и снова, когда все уверяются в обратном, я жду. И ты никогда меня не разочаровываешь. Я жду и сейчас. Жду так долго, как никогда раньше. Так долго, что сам себе удивляюсь. Пью скотч, курю и снова думаю, как порву тебя, сукиного сына, на мелкие кусочки, как полью их потом бензином, подожгу, как ссыплю пепел в соляную кислоту, а после нейтрализую ее и утилизирую. Знал бы ты, ублюдок, как мне дается это ожидание, ты бы сам помог мне. Но, когда ты появишься, я просто тебя обниму, как и обычно, а потом мы выпьем. А ты снова вернешься, мерзавец, я верю. Я выпиваю столько, что, кажется, в расплывающихся лицах поздних прохожих буду узнавать тебя. Возможно, это и хорошо. Возможно, поэтому я столько и пью. А потом на подгибающихся ногах выхожу из бара, закуриваю и иду по ночной улице, куда глядят глаза. Чтобы не спать. Чтобы не видеть во снах твое ухмыляющееся лицо. Я и так верю – мне не нужно. Мне просто больше не наливают. А когда я под утро вернусь домой, то добью себя бутылкой виски – только тогда усну. Тогда мне не будет ничего сниться. Снишься мне только ты. И чтоб ты знал, я верю не один. Я видел Зенигату. Столкнулись с ним вечером на улице. Приподняли шляпы, пересеклись взглядами. Он все понял. Ничего не сказал, но понял, понурил усталое небритое лицо. Он плохо выглядел, да и я, наверное, не лучше. Мы разошлись своими дорогами. Понял и я: он тоже ждет, он тоже верит. Ты не обманешь нас, дурак этакий, когда же ты поймешь?.. Люди, которые хотят по той или иной причине быть с тобой, волей-неволей учатся на тебя полагаться – по-другому с тобой нельзя. Ты тоже это знаешь и пользуешься этим, а, подонок? Стою на набережной и смотрю на луну. Надеюсь, ты тоже смотришь сейчас, и она передаст тебе все, что я о тебе, недоноске, думаю, чтоб тебя!.. Надеюсь, в этом потоке путанной пьяной брани ты все же уловишь, что я все еще жду тебя, и тебя это хоть сколько-нибудь усовестит. И ты вернешься. Я ведь верю тебе, а ты еще ни разу меня в этом не обманывал, Люпен.