Прохладно

Доносящийся издалека неясный гул бьёт по ушам, заставляя открыть глаза. Чувствую неимоверную слабость — как после Обморочных орешков: всё тело ломит, в висках стучит, нет сил пошевелиться, к тому же теперь ещё и яркий свет бьёт прямо в глаза. Поморгав, дожидаюсь, пока мир сбавит контрастность, и после различаю окружающее пространство: разбитое витражное окно слева, прорехи в каменной стене, тусклая ткань старой ширмы, отгораживающей меня полукругом справа, и стул, на спинку которого откинулась тёмная от бьющего солнечного света фигура. Пытаюсь привстать на скрипучей больничной койке, но из-за непривычной слабости не могу удержаться на локтях и падаю обратно на подушку, вместе с этим скинув с прикроватной тумбочки флакончик с каким-то зельем. Стекло разбивается о каменные плиты, и звук действует на моего спящего соседа как будильник. Он дёргается, отчего стул слегка пошатывается, резко оборачивается ко мне, и мы облегчённо выдыхаем в унисон: — Фред! — Джордж! В глазах брата вижу огромное облегчение — и даже некоторый ужас. А ещё нечто такое, что нельзя описать, но что всегда ощущается между близкими людьми. Несколько мгновений попросту смотрим друг на друга, не говоря ни слова: для нас с Джорджем невербальное общение давно стало привычкой. Затем Джордж порывистым движением стискивает меня в крепких объятиях, будто уже не чаял увидеть живой мою скромную персону. Отстраняется с каким-то потерянным видом. Куда делся Джордж-шутник? Верните моего брата! — Как ты? — наконец, насмешливо спрашивает мой безухий близнец, явно пряча за этими словами страх. Что ж, подыграем немного: братец явно не в своей тарелке. — Как слизняк. Ухмыляюсь: удалось заставить Джорджа хоть немного повеселеть. Честное слово, какой-то трагически-скорбный вид братца заставляет меня испытывать странное гнетущее чувство, которое мне определённо не нравится. Не выношу разного рода уныние. — Ты нас всех напугал, — произносит Джордж с дрожью в голосе. Но, судя по теплеющему взгляду, он уже пришёл в себя и скоро избавится от испуганного вида. Озадаченно хмурюсь, пытаясь припомнить, когда же я успел провернуть нечто, из-за чего и оказался здесь. Где это «здесь», кстати говоря? — В Хогвартсе, в больничном крыле, — отвечает Джордж на мой невысказанный вопрос. — Мы победили, — добавляет он, и мой рот сам собой расползается в усмешке: — Разве могло быть иначе? А где все, кстати? Меня, наверное, не слабо приложило, раз я оказался здесь? — Не слабо, — соглашается Джордж. Его лицо темнеет. — Они придут. Я сидел с тобой почти всю ночь после битвы. Мадам Помфри со своей командой занимаются погибшими. При мысли о том, что я тоже мог оказаться среди них, по телу пробегает дрожь. Вроде бы ничего не значащий обмен фразами, а ведь мы с Джорджем в эти слова вкладываем куда больше, нежели может показаться стороннему наблюдателю. — Много пострадавших? — Сухой язык не поворачивается произнести роковое «погибших». Джордж кивает, сердце резко подскакивает к горлу — явный знак плохого предчувствия. Со смесью страха и паники спрашиваю: — А из наших кто-нибудь…? Будь рядом посторонний — не Джордж, — я бы попробовал спрятать страх и выразиться как-то нейтрально. Но рядом брат, можно не притворяться и быть честным. — Все Уизли в полном порядке, — успокаивает братец. Волна обжигающего облегчения затапливает меня, я улыбаюсь, губы дрожат. Это неправильно, знаю, но, чёрт возьми, какое счастье, что все родные целы! Если бы Джордж погиб, я бы не пережил этого, я бы… Да даже думать об этом страшно! Молчание брата настораживает меня, точно предвещая что-то неприятное. Как будто случилось нечто ужасное. — Раз все целы, почему у тебя лицо такое постное? — пытаюсь подколоть брата. Напряжённая обстановка действует на нервы, я не могу, не имею права ей поддаваться, иначе уныние и тоска захлестнут с головой. — Или кто-то всё-таки… — нерешительно прибавляю, понимая, что не хочу слышать ответ. — Погиб, — мрачно произносит Джордж. В моей голове вихрем проносится вереница имён — Ли, Вуд, Анджелина, Алисия или Кэти, Бруствер, — но неожиданно всплывает лишь одно и наиболее странное, на мой взгляд, а потому единственно верное. И, прежде чем брат заканчивает предложение, я уже понимаю, чьё имя он назовёт. — Гермиона. The broken clock is a comfort, it helps me sleep tonight Maybe it can stop tomorrow from stealing all my time

Осколки воспоминаний помогут сейчас уснуть, Может, я с ними сумею найти утром верный путь.

— Полюбуйтесь-ка на этого красавца. Убедившись, что удалось привлечь всеобщее внимание, Ли Джордан приоткрыл небольшую коробочку. Вся компания наклонилась ближе, с изумлением глядя на огромного тарантула, обитавшего в картонной клетке. Девчонки тут же завизжали, когда паук высунул крупную мохнатую лапу, мальчишки лишь понимающе переглянулись. — Круто! — одобрил Фред, поглаживая конечность тарантула. — Фу, Фред! — скривилась Анджелина. — Как ты можешь прикасаться к этому чудовищу? — Где ты его взял? — не обращая внимания на девчонок, спросил Джордж. — Стащил у Бена, — пояснил Ли. — У него такая куча живности, что он не успевает за ней следить и нет-нет да кто-нибудь сбежит. Так что он не скоро хватится старины Эрла. — Ничего себе имечко для тарантула, — усмехнулся Джордж. — Я бы назвал его как-нибудь более… угрожающе. Например, Кровожадные челюсти… — Или Хищник, — подхватил Фред. — Передай своему старшему братцу, что у него совсем нет фантазии, — перебил Джордж. — А можно в руку его взять? — выпалил Фред. — Если ты не пойдёшь искать Рона по поезду с целью напугать, — серьёзно сказал Ли. — Послушать его визги было бы забавно, но боюсь, что до Хогвартса мы в таком случае не доберёмся, — присоединился Джордж. — Да бросьте вы, я просто хочу поближе рассмотреть эту многоногую прелесть. Взяв в ладони паука, Фред действительно поднёс его ближе к глазам, а потом с мстительной усмешкой резко придвинулся к Анджелине. Девчонка, взвизгнув, тут же перескочила на сидение к Джорджу и спряталась за него как за щит. — Фред! — возмущённым хором воскликнули она и её подруги — Кэти и Алисия. — Да ну вас, — фыркнул мальчишка. — Не разбираетесь вы в домашних животных. Вам бы всё кошечек… В этот момент дверь купе отъехала в сторону, и в щель просунулась грива растрёпанных каштановых волос. Её обладатель убрал пряди с глаз, явив девчоночью мордашку. Незнакомка — явно первокурсница — пристально осмотрела купе и задержала взгляд на Фреде, любовно сжавшем тарантула в ладонях, чтобы спрятать — или уберечь. Прищурившись, она спросила, просунувшись в купе по пояс: — Что это у тебя в руках? — А что, так интересно? — спросил в ответ Фред, придвинувшись ближе к краю сидения у выхода из купе. Девчонка даже не обратила внимания на его перемещение. На её мордашке застыло пренебрежительное выражение, которое Фреду очень не понравилось. Иногда он замечал его у Перси, а Перси симпатиями брата отнюдь не пользовался в силу своего занудного характера. И что-то помогло мальчишке безошибочно определить, что нежданная гостья обладает тем же характером зануды. А это уже повод разыграть её. — Дело в том, что я ищу жабу, — невозмутимо объявила девчонка. — Мой сосед — мальчик по имени Невилл — потерял её, и я помогаю ему её найти. — Весьма похвально, — с умным видом кивнул Фред. Его соседи по купе молча прислушивались к диалогу. Джордж настороженно поглядывал то на ладони брата, то на нежданную гостью. Анджелина, Кэти и Алисия вместе с Ли обменивались недоумёнными взглядами, явно ожидая от Фреда какой-то шуточки. Уж слишком знакомыми были лукавый блеск его глаз и кривоватая усмешка. — Так что там у тебя? — нетерпеливо повторила вопрос девчонка, даже приподнявшись на цыпочки, чтобы лучше разглядеть содержимое ладоней Фреда. — А ты подойти ближе, я и покажу, — предложил Фред. — Очень даже возможно, что там как раз эта несчастная жаба. — Только не говорите мне, что это то, о чём я подумала, — прошептала Анджелина. Немного помявшись, не решаясь подойти, незнакомка всё-таки шагнула в купе и присела с краю рядом с Фредом. Тот подмигнул ей и открыл ладони, явив паука. Девчонка абсолютно предсказуемо взвизгнула и подскочила, из-за этого толкнув Фреда, вследствие чего тарантул соскользнул с его раскрытых ладоней на форменную мантию гостьи. — Держи его! — крикнул Фред. Но девчонка совершенно ожидаемо смахнула паука с колен на пол и вскочила на ноги. Глаза её буквально метали молнии. — Очень смешно, — саркастично бросила незнакомка, брезгливо отряхивая юбку и не замечая ступора всех присутствующих, в ужасе глядевших на пол, на то место, где застыл тарантул. — Между прочим, любая транспортировка этого волшебного подвида Терафоза Блонда опасна и карается по закону. А так как правила школы гласят, что пауки не являются домашними животными, полагаю, что вы перевозите этого паука незаконно, что даёт мне право пожаловаться на вас. И будьте уверены, в этом случае вас очень сильно накажут. Смерив ребят надменным взглядом, противная девчонка вышла в коридор и через пару мгновений снова заглянула в купе. Теперь на её лице появилась ухмылка. — Вы, кстати, знаете, что этот экземпляр ещё и жутко ядовит? Один укус — и ты парализован на всю жизнь… Если, конечно, вовремя не получить необходимую медицинскую помощь. На вашем месте я бы как можно скорее поймала вашего мохнатого соседа. Удачи. — Вопреки словам голос «доброжелательницы» так и сочился неприкрытым сарказмом. В купе тут же поднялся визг. Девчонки с ногами забрались на сиденья, мальчишки, наплевав на браваду, тоже последовали их примеру. — Какого чёрта ты забрал самого ядовитого паука? — ругнулся Джордж. — Я его ещё и в руках держал! — просипел бледный Фред. — Бен меня убьёт! — обречённо простонал Ли. — Так, давайте быстрее его ловить. Кто рискнёт? — Не хочешь попробовать, Анджелина? — Нет уж, Фред! Это ты миловался с этим чудовищем, ты его и лови! — Да! — Давай, Фред! Или ты боишься? Взяв себя в руки, Фред сполз на пол и озадаченно огляделся. — Ребята, его здесь нет, — растерянно сообщил он и тут же заметил приоткрытую после визита противной первокурсницы дверь в коридор. — Эм-м… Похоже, у нас большие проблемы. And I am here still waiting though I still have my doubts I am damaged at best, like you've already figured out

Чего жду и сам не знаю, сомненьями окружён, Тебе ведь уже известно, насколько я повреждён.

— У вас имеются серьёзные проблемы. Специально вызванный в Хогвартс в помощь мадам Помфри целитель Белвин снимает очки с переносицы и протирает стёкла о лимонно-жёлтый форменный халат. — Всё так плохо? — Голос матери дрожит. Чёрт бы побрал этого целителя! Я нормально себя чувствую! Подумаешь, голова кружится, каждый звук отдаётся в ней эхом и окружающее пространство медленно, но верно расплывается и рябит. И слабость, из-за которой даже пошевелиться не могу. И холод, постоянный холод внутри, от которого не спасает даже тёплое одеяло, каким меня заботливо укутала школьная медсестра. Зато я жив. Остальное можно и перетерпеть. — Советую переправить мистера Уизли в больницу святого Мунго для полноценного обследования. Предполагаю, что тёмное заклинание оставило на нём свой след. Следует разобраться с этим. — Как будто в Мунго больше дел нет, что со мной возиться, — бурчу, недовольно глядя на семью, окружившую мою постель. Здесь нет только Рона, но его за это никто не винит, я-то уж точно. У него сейчас есть дело поважнее: он и Гарри в Большом зале, где лежат все погибшие. Временно принявшая на себя обязанности директора Хогвартса профессор МакГонагалл решает, где похоронить жертв войны. — Нельзя рисковать, Фред, — качает головой мама. Я и не заметил, как сильно она постарела за одну ночь. Страшно представить, что бы было, потеряй она одного из своих детей. Под глазами тени, на щеке — свежий порез. Знаю, Грейнджер была ей как дочь, да и все мы привыкли думать, что она однажды станет женой малыша Ронни. Дико осознавать, что теперь этого никогда не случится. А ведь ещё недавно мисс Всезнайка позволяла себе отчитывать нас за наше поведение… Требовательный голос так и звучит в ушах. — Ладно, я весь ваш. Ожидаю завершения осмотра — целитель Белвин обходит всё больничное крыло, разговаривает с пострадавшими, спрашивает о самочувствии и недолго над ними колдует, выявляя, насколько серьёзны их ранения. Джордж клятвенно заверяет меня, что будет навещать так часто, что я устану от его общества. Мама обещает, что в Мунго меня закроют ненадолго. Перси нервно глотает воду стакан за стаканом — до сих пор не верит, что я выжил после того обвала стены. Джинни молчит и силится улыбнуться, но я вижу, что ей тоже не по себе. Будь её воля, и она бы лучше поддержала Рона, ведь ему больше, чем мне, нужно её общество. Так и вижу немую просьбу в глазах сестры — за столько лет я научился разгадывать её мысли и эмоции. С Роном она была особенно близка в детстве. Едва заметно киваю, и Джинни, поняв намёк, неслышно ускользает из палаты. Если родители и хотят возразить, этого не делают. Уповаю на их понимание. — Мы можем идти, — сообщает целитель, возвращаясь к моей койке. — Министерство выделило канал для транспортировки пострадавших. Говорит ещё что-то, но я особо не вслушиваюсь. Опираюсь на верное плечо Джорджа — плечо, на которое всегда мог рассчитывать, в любой неприятности или шалости, — и мы покидаем больничное крыло, проходя мимо кажущегося бесконечным ряда коек. За время нашего медлительного шествия успеваю подмечать знакомые лица — кто-то из Ордена, кто-то из ОД, все в разной степени «подбитости». Я и не знал, как это тяжело — видеть их всех здесь. Никакого облегчения, лишь страх. Безотчётное чувство паники. Джордж крепче сжимает мои плечи, заставляя повернуть в длинный коридор. Мы столько раз гоняли здесь, прячась от Филча, редко заглядывавшего в окрестности лазарета. Буквально слышу эхо наших шагов, прерывистое дыхание; подмечаю тёмный закоулок, где прятали наши знаменитые навозные бомбы — прямо здесь, за углом, есть щель, где, если вытащить несколько камней, легко спрячется пачка или две. Наверняка если наклониться, то удастся ощутить запах. А сколько таких уголков было в Хогвартсе? Казалось, весь замок принадлежит нам. Что ж, в таком случае мы теперь навсегда его лишились. А что от него осталось? Одни руины. Видно, жаркая бойня была, раз Пожирателям удалось разнести такую громаду едва ли не по камешку. Повсюду груды щебня и осколки разбитых стен, блёклые стёклышки оконных витражей и выщербленные мраморные плиты. И тяжёлый, с привкусом меди запах угасшего боя. Мимо нас в больничное крыло торопятся целители с носилками. На носилках — тело, прикрытое простынёй. Даже знать не хочу, кто там. В качестве ободрения Джордж что-то бормочет мне на ухо, но я почти не отвечаю — мы приближаемся к Большому залу. Это угадывается не по обезображенным школьным коридорам, но по атмосфере страха и горя, что буквально витает в воздухе. Знаю, мы не зайдём туда — наш путь пролегает мимо лишившегося дверей входа наружу, в разгромленный внутренний двор, и всё равно что-то внутри сжимается. Удаётся разглядеть ровные ряды тел и склонившихся над ними родственников. Где-то там, в толпе, Рон, Джинни и Гарри, оплакивающие свою лучшую подругу и самого близкого человека из всех, кого себе только можно представить. В огромные зияющие дыры в стенах, в оконные проёмы и с потолка Большого зала льётся яркий солнечный свет; он наверняка должен бы означать счастливый финал и начало новой жизни, но на деле является предзнаменованием грядущих бед. Багряно-красное золото рассветных лучей омыто кровью тех, чьи тела сейчас находятся в самом людном школьном месте. И от этого до жути не по себе. Доносятся горестные восклицания, волнами проходящие через каждого, кто их слышит. А что, если бы на месте одного из погибших был я? Досадливо морщусь — такого бы никогда не случилось. Я чертовски везучий волшебник, как шутливо окрестил меня Кингсли во время одной из наших стычек с Пожирателями, когда мы пропагандировали «Поттеровский дозор». И всё же… Подумать не мог, представить даже, насколько тяжело окажется идти мимо погибших, иметь возможность идти, дышать, слышать, видеть — и ощущать пожирающую изнутри боль, сменяющуюся яростью подлинного бессилия. Я не знал, что быть живым — это так больно. — Я знаю, что вы задумали. Сонный, но тем не менее удивительно твёрдый голос догнал братьев Уизли, когда те торопливо направлялись к выходу из Общей гостиной. Обернувшись, оба заметили Гермиону Грейнджер, уже успевшую стать кошмаром всего факультета. Закутанная в махровый халат так, что горло закрыто по подбородок, она сидела в кресле, обложившись книжками. Спутанные волосы нечёсаной гривой спадали ей на плечи. — Да что ты? — хором изумились близнецы. — Да, знаю, — повторила девчонка с видом превосходства. — Вы решили устроить ловушку у гостиной Слизерина. Вам хватило ума обсуждать это в моём присутствии. Фред озадаченно уставился на Джорджа. — Это когда же мы обсуждали столь важный план в присутствии маленькой лохматой приставучки? Ты что, подслушивала? Ай-яй-яй, Грейнджер, нехорошо! Если его слова и задели Гермиону, девчонка виду не показала и встала с кресла, при этом все её книжки посыпались на пол, но ковёр скрыл громкий звук ударов. Быстрым движением Грейнджер вытащила из-за пояса халата волшебную палочку, являя собой уже маленькую лохматую угрозу, о чём Фред не преминул сообщить вслух. — Держу пари, Джордж, что эта маленькая лохматая угроза не знает ни одного действенного заклятия. Я имею в виду настолько действенного, чтобы удержать нас от наших планов. — Если найдёшь такое, поделись с нашей ма, она будет тебе весьма признательна, — хмыкнул Джордж. — Я смогу вас остановить, — заявила Гермиона. Фред лишь усмехнулся, лениво оглядывая её с головы до ног. Грива волос, падающих на лицо, сжатые в тонкую нить губы, решительная поза — и босые ноги, выглядывавшие из-под халата. Было что-то по-детски непосредственное в ступнях, увязших в густом ворсе ковра. — Как-то трудно всерьёз воспринимать угрозы первокурсницы, ты уж прости, — пояснил Фред причину своей усмешки. Гермиона лишь расправила плечи, готовая дать отпор. — Время поджимает, — шепнул брату на ухо Джордж. — Переходим к решительным мерам, — шепнул в ответ Фред. — Это к каким? — Включаем всё моё обаяние на полную мощь. — Ты и обаяние? — Молчи и притворяйся моим не столь обаятельным братом-близнецом. — О чём вы там перешёптываетесь? — вклинилась Гермиона. — Ладно, я… я не стану уподобляться вам и использовать на вас какие-нибудь заклинания. — В подтверждение своим словам она действительно убрала оружие. — Что, так просто? — в удивлении застыл Фред. — Я лучше перечислю, что вас ждёт в том случае, если о вашей шутке станет известно профессору МакГонагалл. — Этого следовало ожидать, — прокомментировал Джордж. — А зачем нашему декану знать об этом, Грейнджер? — не обращая внимания на брата, спросил Фред. — Уверен, она прекрасно проживёт и без уведомления о нашей очередной шутке. Приблизившись к Гермионе, он собрал все книги и всучил ей. Первокурсница машинально прижала их к груди, недоверчиво разглядывая Фреда. Тот широко улыбнулся. — Тем более мы с Джорджем уверены — нет, точно знаем, — что ты промолчишь. — С чего вы взяли, что я промолчу? — подозрительно прищурилась девчонка. — Ну, ты же нас не выдала тогда, в поезде, — подмигнул ей Фред. Гермиона лишь упрямо вздёрнула подбородок и процедила: — Вы сами себя выдали, переполошив весь вагон, так что мне при всём желании не было необходимости докладывать о вашем нарушении. Тогда Фред, переглянувшись с Джорджем, наклонился ближе к Гермионе, вцепившейся в свои книжки, и заговорщически прошептал всё с той же плутоватой усмешкой: — Но желания доложить у тебя так и не возникло, а это о чём-то говорит, Грейнджер. Секунду Гермиона смотрела на него снизу вверх, распахнув глаза, и очнулась только когда близнецы уже снова направились к выходу из Общей гостиной. — Это говорит лишь о том, что я не трачу понапрасну время, докладывая о том, что уже и так известно, — донёсся им вслед слегка дрожащий, но, тем не менее, выдающий природное упрямство голос. — Это мы ещё посмотрим, — пробормотал себе под нос Фред, когда портрет Полной Дамы захлопнулся следом за ними. — Вот ведь занудное создание, — тут же с усмешкой бросил он брату, и Джордж кивнул. — Ты уверен, что она промолчит? — Естественно, Джордж. Особенно если учесть, что у нас сегодня несколько другие планы. — Да уж, идея с ловушкой была слишком банальна. — Представляю, какое разочарование ждёт Грейнджер, если она всё-таки доложит МакГонагалл о нашей маленькой диверсии. Переглянувшись, братья рассмеялись и скрылись в темноте школьного коридора, провожаемые светящимися из-за угла и похожими на крошечные лампы глазами Миссис Норрис. Огоньки уличных фонарей за окном бликами пляшут на потолке, который я за время своего заключения в Мунго успел вдоволь рассмотреть вдоль и поперёк. В палате помимо меня находятся ещё трое пострадавших, но соседи оказались неразговорчивыми. Единственное спасение от скуки — частые визиты Джорджа и Анджелины. Они, в отличие от матери, не говорят о похоронах Гермионы Грейнджер, или, как отец, не вываливают мимоходом все министерские сплетни и неурядицы. Перси забегал первую неделю едва ли не каждый день, но потом его затянула рутина привычных офисных дел, и сейчас мистер-я-вернулся-к-званию-«Серьёзная Шишка» днюет и ночует на обожаемой работе. Рону настолько паршиво, что он заперся в своей комнате, а Джинни, как может, поддерживает его. Ну, держись, Ронни, я вернусь, и вот тогда-то ты оживёшь, братец. Держись только. А здесь, в общем-то, неплохо. Персонал бы помоложе да лекарства повкуснее… Кстати, о лекарствах. — Знаешь, Джордж, у меня появилась идея выпустить новую серию. Скажем, под названием «Вылечи себя сам» или что-то в этом духе… Весь мой наигранный задор вмиг улетучивается при виде разом погрустневшего лица Джорджа. — Что, всё настолько паршиво? — задаёт он риторический вопрос. В очередной раз Джордж заставляет понять всю нелепость моих попыток спрятаться от раздавливающей реальности, выбраться из-под этого катка с названием «Послевоенное время». Казалось бы — живи и попытайся забыть кошмар. А он не желает отступать. Чувствую его даже в стенах больницы святого Мунго — вижу в лицах пациентов, в фальшивых улыбках персонала, в склянках с бесконечными лекарствами и в вопросах: «Вам уже лучше, мистер Уизли?» Какое, чёрт возьми, «лучше»? Последствия ударившего в меня тёмного заклятия так просто не ликвидировать, они разъедают изнутри, не желая сдаваться. Каждую ночь мне снятся лица тех, кто погиб, о ком я узнавал из рассказов родных. Люпин. Тонкс. Братья Криви. Грейнджер. О, Грейнджер снится мне особенно часто, и я, наверное, знаю, почему. — Почему ты ринулся защищать Грейнджер? — удивлённо спросил Джордж. Братья с мётлами наперевес шагали прочь из раздевалки после сорванной тренировки. Слизерин снова — так или иначе — сумел всё испортить. К тому же их новые мётлы… — Ты это о чём? — переспросил Фред, мысленно отлупивший Маркуса Флинта его же новенькой «Нимбус-2001». — О том, как ты налетел на этого мелкого, Малфоя или как там его. — А, вот ты о чём. — Фред задумчиво почесал макушку. — Знаешь, за такое ругательство и побить не жалко. В конце концов, Алисия тоже почти как Грейнджер по происхождению, так что я не столько Грейнджер защищал, сколько вообще тех присутствующих, кого могли оскорбить слова этого щенка. Джордж удовлетворился ответом брата. — Ты смотри, как бы после этого Грейнджер не прилипла к тебе, — усмехнулся он, следом за Фредом сворачивая за угол по коридору. — Кончай прикалываться, — отбрил брата Фред. — Тут совершенно ничего не было. — Ну да, ну да, — продолжал ухмыляться Джордж. — Готов поспорить, что на день Святого Валентина одна валентинка тебе уже обеспечена. — Если ты не уймёшься, Джордж, я пущу в ход эту самую метлу. — Боюсь-боюсь! Однако близнец оказался прав, и Фред действительно получил дурацкое сердечко, пусть и мастерски заколдованное. Даже без подписи можно было угадать, от кого оно. Отметив способности Грейнджер, мальчишка сначала хотел выбросить подарок ко всем фестралам, но в этот момент его нагнал Джордж — дело было в коридоре, — и Фред сунул бумажку в сумку, да так про неё и забыл. — Ты что, забыл? Голос Анджелины — непривычно звонкий и громкий в палате, где предпочитают говорить шёпотом — отрезвляет меня. Она словно привносит с собой заряд неукротимой энергии, всегда окутывавший её. Я успел к нему привыкнуть — и на тренировках, и в школе Джонсон демонстрировала неуёмный задор, хлеставший из неё как из фонтана. Наверное, поэтому нам с Джорджем так легко с ней общаться — она словно является четвёртым элементом нашей вечной тройки «близнецы Уизли и Ли Джордан». — Забыл о чём? — прикидываюсь, лукаво на неё поглядывая. А Джонсон ничего себе, я всегда это знал. Высокая, спортивная, подтянутая. Глаза сверкают, равно как и белозубая улыбка, исходящие от неё волны энергии любого на ноги поднимут. Такая невероятно живая. — Ты сегодня выписываешься, вообще-то, — недовольно заявляет Анджелина, свысока поглядывая на меня. — На календарь-то хоть смотришь? — Она небрежно поворачивает голову в сторону календаря на прикроватной тумбочке, откидывая при этом движении длинную волну чёрных волос за спину. Невероятно красивая. — И ты пришла меня забрать? — Получаю утвердительный кивок. — А где же тогда моя так называемая родня? Тот же самый Ронни, навестивший меня от силы раз? Анджелина вмиг мрачнеет, словно я сказал что-то не то. Бросает на кровать кипу белья — моя чистая одежда. — Переодевайся и выходи в коридор. Жду. Отрывистые фразы, вроде бы характерные для Джонсон, приводят меня в ступор. Да что ж такое-то? Лениво переодеваюсь, избавляясь от ставшей второй кожей больничной пижамы тошнотного жёлтого цвета. Рыжим он вообще не идёт, я часто заявлял об этом симпатичной практикантке, изучавшей моё состояние и наведывавшейся изредка. Та хихикала и постоянно краснела. Казалось, её щёки оснащены каким-то датчиком, раз загораются буквально от одного моего взгляда. На моей памяти остались лишь два человека, кого не составляло труда смутить. Одним была Джинни в пору своей увлечённости Гарри Поттером. Вторым — Грейнджер, смущавшаяся по поводу и без, стоило мне только пройти мимо неё. Бросаю последний взгляд на койку, ставшую моим ложем на целых два месяца. Быстро выписался, ничего не скажешь. Зато почти здоров. Остатки заклятия, которые вывести не удалось, получилось загнать в определённый участок на теле, который — слава тебе, Мерлин! — при всём желании никто увидеть не сможет. Анджелина, дождавшись меня, не оглядываясь идёт вперёд, и я спешу за ней. Похоже, сам того не желая, я чем-то разозлил её. Джонсон не из тех, кто дуется по пустякам. Выходим из Мунго на маггловскую улицу — вернее, во дворик за ней. Сюда доносится городской шум, но в целом тут пусто и даже тихо. Анджелина берёт меня за руку, шепнув: — В «Нору». Тут же представляю себе дом, и нас сдавливают тиски трансгрессии. Фред Уизли часто жалел о том, что из Хогвартса нельзя трансгрессировать в какой-нибудь каверзный момент — например, когда Филч наступает на пятки в погоне по ночному замку, — но сейчас ему больше, чем раньше, хотелось иметь возможность нарушить этот запрет. С теорией трансгрессии он был знаком, более того, в этом году ему предстояло сдать по ней экзамен, но это мало утешало в сложившейся ситуации. Пожалуй, в данный момент он бы рискнул просто попробовать исчезнуть из школы, даже если это и грозит расщепом. Пятнадцатью минутами ранее Фред вместе с Джорджем и своими однокурсниками сидел в Общей гостиной. Пока друзья развлекали себя разговорами о предстоящем Святочном бале, объявление о котором было сделано не далее, как вчера, Фред и Джордж обсуждали способы прищучивания Людо Бэгмена, обманувшего их с выигрышем на Чемпионате Мира по квиддичу. Остальным про это знать было вовсе не обязательно, и потому близнецы мастерски шифровались, время от времени поддакивая однокурсникам. — Это шантаж, получается, — покачал головой Джордж. — Может, не надо, Фред? — Как это «не надо»? — возмутился юноша. — Он нас нагло надул! Близнецы притихли, заметив, что к уголку, облюбованному старшекурсниками, подбирается Гермиона Грейнджер с кучей свитков и какой-то жестяной коробочкой. Сдувая лезшие в глаза пряди волос, девочка остановилась перед братьями Уизли и, тряхнув головой, объявила: — Мне нужно с вами поговорить. — Только не это, — закатил глаза Фред. — Грейнджер, ты вот о-о-очень вовремя. — Но это важно! — воскликнула Гермиона; на её щеках появился румянец — то ли пробудившегося гнева, то ли азарта, то ли, что самое абсурдное, смущения. — Только быстро, — попросил Джордж, бросив взгляд на наручные часы. — У нас ещё уйма важных дел. Кивнув, Грейнджер принялась рыться в своих бумажках, попутно роняя их, что не могло не привлечь внимания окружающих. Наконец, выудив нужный листок, она откашлялась и провозгласила: — С давних пор права домовых эльфов нагло попраны волшебниками, вынуждающими этих бедных существ трудиться в поте лица в ужасающих условиях. Мы обязательно должны помочь крошкам-эльфам. И, так как вы оба прекрасно знаете, кто работает на нашей школьной кухне, я надеюсь на вашу помощь в этом деле… — Даже не проси, Грейнджер, — перебил Фред. — Это абсурд. Девочка покраснела, услышав смешки старшекурсников, раздавшиеся после слов Фреда. — Это вовсе не абсурд, — заявила она, привычно задрав подбородок. — Я надеялась, что ты поможешь мне... Фред. — Запинка перед его именем заставила думать, что Гермионе это не очень-то легко далось произнести — по неизвестной причине. Или тут что-то иное скрыто? — О, Фред, так ты в помощники Грейнджер записался? — сострил кто-то из сокурсников. — Или это тебя МакГонагалл к общественно-полезным работам принудила? — усмехнулся ещё кто-то. Пальцы Гермионы, сжимавшие весь её скарб, вцепились в вещи так, что побелели. Возможно, Фред обратил бы на эту деталь куда больше внимания, не будь он занят лихорадочно бившимися в голове мыслями. Какого чёрта Грейнджер вообще подошла к нему и затирает про помощь эльфам? Они же даже не общаются! А сейчас так и вовсе выставляет его на посмешище. Девочка, будто не замечая этого, продолжила, явно собирая для этого всё своё самообладание: — Фред, я… — С какой стати ты решила, что я буду тебе помогать? — резко спросил Фред. В глазах Грейнджер заплескалась паника. — Ну… — робко начала она, растеряв свой пыл. — Ты же выслушал мою идею ассоциации, даже одобрил, и… «Только не это!» — Это ничего не значит, я лишь… — начал было Фред. — Эй, перестаньте! — бросил он друзьям, уже обменивавшимся остротами в его адрес. Ситуация выходила из-под контроля. Да, как-то раз, может, неделю назад, он столкнулся с Грейнджер по пути в Общую гостиную, и девчонка с горящими глазами рассказала ему о захватившей её идее, когда Фред из вежливости спросил, что это у неё за груда свитков и книг. В итоге подружка Рона всю дорогу до башни заливала про какое-то общество защиты прав эльфов, которое планирует создать, приводила какие-то исторические факты, даты — словом, невыносимо трещала. За время прослушиваний материнских нотаций Фред, равно как и Джордж, научился пропускать мимо ушей потоки ненужной информации, и потому особенно не прислушивался к тарахтению своей вынужденной спутницы, а в гостиной так и вовсе, брякнув что-то напоследок, метнулся в спасительную спальню. Неужели это она восприняла как готовность участвовать во всей этой заварушке насчёт школьных домовиков? — Но ты ведь сказал, что я могу на тебя рассчитывать, — наконец, выдала Грейнджер свой последний козырь, и старшекурсники взорвались хохотом, подействовавшим на девочку как ушат ледяной воды. — Ого! — присвистнул Ли Джордан. — Что ж ты тогда нам ничего не рассказал? — Уже стал полноправным членом Г.А.В.Н.Э, Фредди? — А где же значок? Не смеялся лишь Джордж, напряжённо переводивший взгляд с брата на четверокурсницу и игнорировавший выпады компании. Это значило, что позже Фреду не отвертеться от вопросов. Сам же он был готов провалиться на месте, опозоренный малявкой с четвёртого курса. Может, он и сказал что-то такое, но неужели она не поняла, что это — лишь формальность? Так, для проформы? А ведь ещё самая умная ученица курса, если не школы. И что теперь делать? Вот бы исчезнуть куда-нибудь из замка, чтобы больше никто и никогда не вспоминал о его позоре… Впрочем, из этой ситуации пока ещё можно выкрутиться. Смерив Грейнджер ядовитым взглядом, от которого она невольно поёжилась, Фред начал деланно спокойно: — Разве я так говорил? В подтверждение Гермиона кивнула, видимо, ободрённая этим вопросом. — И обещал вступить в твоё сообщество? — продолжал Фред обманчиво мягким тоном. — Не совсем, — призналась девочка. — Но ты говорил, что… — Всё, что я говорил, было попыткой отвязаться от маленькой лохматой приставучки. Прискорбно осознавать, что ты этого не поняла. Внезапно стало тихо. Глаза Грейнджер расширились, губы слегка приоткрылись, а с лица схлынули все краски, оставив его полностью бесцветным. Джордж ткнул брата в бок, но Фред не обратил на это внимания. С самым благожелательным видом и тем же спокойным, лишённым всякой злости голосом он продолжал, разглядывая Гермиону: — Я не собирался и не собираюсь вступать в твоё Г.А.В.Н.Э или как там его, не собираюсь помогать тебе и вообще выслушивать. Мне параллельно, что ты там задумала, Грейнджер. Более того: я вообще не испытываю желания общаться с мелкой занудой вроде тебя. Не знаю, что ты там себе нафантазировала, но, если ты ещё не поняла, я отношусь к тебе более чем прохладно. К тебе и к твоим планам. Контраст между кривоватой улыбкой Фреда, его дурашливой физиономией и жестокими словами был настолько разителен, что никто не мог понять, шутит он или же говорит правду, и как следует реагировать на это заявление. Грейнджер едва ли не дрожала, обескураженная подобным отпором, губы уже сжались в тонкую ниточку, и она почти не дышала. Дыхание затаили и однокурсники в ожидании развязки, и, чтобы предотвратить сцену плача Гермионы Грейнджер или же выяснение отношений, Фред поднялся с места. — А теперь нам с Джорджем нужно идти, ты и так отняла у нас достаточно времени. Успехов. Схватив брата за руку, он потянул его следом прочь из Общей гостиной, оставляя за спиной изумлённые лица друзей и всё ещё витавшие в воздухе ядовитые слова, ставшие потрясением для Гермионы Грейнджер. I'm fallin apart I'm barely breathing With a broken heart That's still beating In the pain There is healing In your name I find meaning So I'm holdin' on, I'm holdin' on, I'm holdin' on I'm barely holdin' on to you

Разломан, разбит, Я задыхаюсь. Сердце вскользь стучит, Ожить пытаясь. Дарит боль огнём Исцеление, В имени твоём Ищу значение. Так что я держусь. Ещё держусь. Ещё держусь. Я еле за тебя держусь.

В воздухе витает что-то такое, что сразу даёт понять: дома что-то явно не так. «Нора» выглядит вроде бы как обычно — светлая, разномастная, гостеприимная и родная, но есть что-то, не дающее мне покоя, пока я обнимаю поспешивших ко мне навстречу членов семьи. Только за завтраком понимаю, в чём дело — с нами нет малыша Ронни. Где же он тогда? Этот не из тех, кто пропускает приёмы пищи. Интересуюсь у Джорджа, торопливо поедающего свою порцию, чтобы скорее вернуться в наш магазин и заняться ремонтом, и тот поясняет, помрачнев так же быстро, как и Анджелина часом ранее: — В комнате. Тут ему пришло кое-что, и он сказал, что лучше побудет один. Вот мы и решили покараулить дома — мало ли что ему взбредёт в голову после Гермионы… Хоть имя и произносится тихим шёпотом, все невольно вскидывают головы. Да уж, чувствую, Рону без меня здесь тяжело приходилось. Кто ж ещё сумеет разрядить обстановку или поддержать, если не я? Джордж, чувствую, не ахти как справлялся с этой обязанностью, полностью поглощённый магазином. Что ж, пора брать всё в свои руки. — Я сейчас. Киваю семье и поднимаюсь наверх. Проще было бы трансгрессировать, но уж больно долго я не был дома, и потому неторопливо миную скрипучие ступеньки, рукой касаясь вытертых перил лестницы. Вот и нужная дверь под самым чердаком. Не утруждаю себя стуком и захожу. Да уж, Ронни никогда не был фанатом уборок, и большей частью его комната обладала тем же налётом свинарника, как и наша с Джорджем, но сейчас масштабы беспорядка перешли все допустимые и недопустимые границы. Кровать разобрана, постельное бельё валяется неаккуратными кучками, плакаты с «Пушками Педдл» сорваны — явно в приступе бессильной ярости — и, порванные на клочки, повсюду мелькают рыжими искрами; дверца шкафа висит на одной петле, окно зашторено, но в дыры просачивается солнечный свет; школьная сумка, изрезанная на клочки, болтается на крюке, где раньше была старая люстра. Можно не спрашивать, где она — уже замечаю осколки, валяющиеся на полу как кусочки звёзд. Сам же Рон сидит в углу и таращится на какую-то коробку в руках. У ног валяется письмо, и, судя по конверту фиолетового цвета, это особо важное послание из Министерства. Ещё один такой же конверт валяется на кровати. — Рон? — окликаю брата, и тот нехотя поднимает голову. Поражаюсь тому запустению, в которое он себя привёл: волосы свисают неаккуратными нестрижеными патлами, на подбородке — рыжая щетина (и когда братец успел настолько повзрослеть?), одежда грязная. Сюда что, вообще никто не заходил? Какого обвислого Мерлина? Чёрт, это же любимое ругательство Ронни. — Это я, Рон. Твой брат, Фред, — говорю, сомневаясь, узнан ли я. Рон кивает и апатично смотрит в точку куда-то над моей головой. Жутковатое зрелище, должен сказать. — Ты не против, если я присяду? Дождавшись кивка — или он мне почудился? — присаживаюсь рядом на пол и беру письмо. Первые же строчки заставляют меня понять, почему Рон находится сейчас в таком состоянии. Уважаемые мистер и миссис Грейнджер! Министерство магии в лице временно исполняющего обязанности министра Дональда Борроу выражает огромную благодарность вам как родителям Гермионы Джин Грейнджер, выдающейся волшебницы, и вручает вам в награду за её самоотверженность и вклад в общую победу орден Мерлина первой степени (посмертно). Искренне соболезнуем вашей потере. С уважением, Временно исполняющий обязанности министра магии Дональд Борроу. P.S. Письмо передано семейству Уизли как наиболее часто контактировавшему с мисс Грейнджер. Оглядываюсь на брата, и тот безразлично протягивает мне небольшую бархатную коробочку, в которой нахожу тот самый злополучный орден. Роскошная награда, но толку от неё? Грейнджер она-то уж точно вернуть не сможет. Видимо, Рон о том же подумал. — Полагаю, во втором письме твоя награда? — спрашиваю для проформы, и Рон кивает. И неожиданно вцепляется в меня, не в силах подавить рвущиеся наружу глухие рыдания. Фреду казалось, что Рон вот-вот в него вцепится. Он уже жалел о том, что вообще взял на себя такую обязанность, как выслушивание стенаний младшего братца. Впрочем, они не так часто утруждали себя разговорами по душам — если проявить точность, это вообще первый раз, — так что можно и потерпеть. Они с Роном сидели в Общей гостиной, пустой в столь позднее время — четыре утра. Фред вообще собирался ещё раз проверить, не нашёл ли кто их запасы, подготовленные как раз к моменту триумфального побега из школы, когда заметил одиноко сидевшего возле камина Рона. Обычно младший братец был любителем поспать, но сегодня на него явно напала бессонница. Не удержавшись, Фред подошёл к нему и спросил, в чём дело. После этого ему пришлось выслушать размышления Рона по поводу его подружки, Гермионы Грейнджер. Эти размышления поначалу Фред слушал вполуха, думая о том, как бы ещё мощнее обставить свой побег, пока Рон не сказал одну странную фразу. — Она особенная. — Это чем же? — удивился Фред, непроизвольно заинтересовавшись. — Ты не обижайся, я вовсе не хочу критиковать объект твоих симпатий, но Грейнджер всего лишь занудная любительница всех поучать и зубрить всё на свете. — Она не такая! — воскликнул Рон, оскорбившись, и некоторое время помолчал. — Гермиона действительно особенная, Фред. Что бы ты там ни говорил, ты просто её не знаешь. Она очень изменилась — взять тот же ОД! Разве бы она стала просто так нарушать школьные правила? Она… Дальше шли неуклюжие восхваления умственных способностей Грейнджер и её помощи Рону и Гарри, какие-то мелкие воспоминания и прочее, что в голове Фреда надолго не задерживалось. Он задумался, иногда вырывая из беспрестанного потока слов некоторые фразы и на их основании вызывая те образы Грейнджер, что почему-то оставались внутри него. Вспомнилось взволнованное и одновременно одухотворённое лицо Гермионы, рассказывавшей о своей идее создания Отряда Дамблдора. Вспомнилось, как она оперировала заклинаниями и выигрывала бой за боем, лишь иногда подыгрывая Рону, чтобы потешить его самолюбие (как-то раз, поставив на Рона, Фред проиграл Джорджу целый галлеон, когда Грейнджер размазала младшего братца по стенке). Вспомнилось, как она, демонстрировавшая успехи, не могла справиться с заклинанием Патронуса, у близнецов получившимся гораздо быстрее по причине наличия огромного количества счастливых воспоминаний. А ещё вспомнилось не самое приятное, что произошло не так давно, но до возвращения Хагрида. Тогда Фред, ни на что, в общем-то, не надеясь и полагаясь лишь на своё обаяние, рискнул попросить помощи у Гермионы. Нашёл её в библиотеке и присел рядом, со скучающим видом рассматривая груду конспектов перед ней. — Привет, Грейнджер, — как ни в чём не бывало поприветствовал он её. Девушка даже голову не подняла, продолжая увлечённо покрывать пергамент длинными косыми строчками. — Помнишь тот случай в поезде? С пауком Джордана? — Ободрённый молчанием Грейнджер, Фред продолжал: — Ты тогда так ловко определила вид этого тарантула… — Я не стану помогать тебе переписывать заваленную контрольную по уходу за магическими существами, — отрезала Грейнджер, не отрывая глаз от страниц энциклопедии. — Зря стараешься. — Грейнджер, я был бы очень признателен, — с намёком произнёс Фред. — А я была бы очень признательна, если бы ты перестал меня отвлекать или хотя бы уважительно ко мне обращался, прося помощи. Впервые в жизни Фред не нашёлся, что сказать. А Гермиона теперь взглянула на него, и её вид был суровым, от неё так и веяло ледяным холодом. — Мне как-то параллельно, что у тебя с той контрольной, помогать я тебе не собираюсь, Уизли. Если ты не заметил, я отношусь к тебе более чем прохладно, — процедила девушка, после чего рывком собрала все книги и покинула библиотеку, оставив Фреда сидеть пригвождённым к месту и таким растерянным, каким он никогда ещё не был. Для него впервые сработало правило бумеранга, и радоваться этому он никак не мог. До этого Джордж, ещё в момент той ссоры из-за Г.А.В.Н.Э, спрашивал, почему он так жестоко обошёлся с Грейнджер, даже предлагал извиниться. Фред объяснил ему, что был на взводе из-за ситуации с Людо Бэгменом, к тому же подружка младшего брата почти опозорила его перед Алисией, за которой Фред собирался приударить. Не слишком приятно, вот он и сорвался. Но это жалкое оправдание. Фред утешал себя лишь тем, что Грейнджер тоже особенно с ним не общалась, а потому её обида быстро пройдёт. Должна была пройти. — Фред, — вырвал его из размышлений Рон. — Что же мне делать? Немного подумав, Фред ответил: — Просто не веди себя с ней так, как осёл. — И наговорил ещё кучу бредовых советов, после которых Рон просиял, а мысленно прибавил ко всему сказанному, а в особенности к первой фразе: «То есть как я». The broken locks were a warning you got inside my head I tried my best to be guarded I'm an open book instead

Сломаны все барьеры, ты в мыслях моих, внутри. Старался быть осторожен, но как книга тебе открыт.

— Я был настоящим ослом, — роняет Рон глухим голосом, уже отцепившись от меня и отвернувшись. — Может, не уйди я от них тогда, и всё бы сложилось иначе? А, Фред? — Я не Трелони, чтобы знать это наверняка. Рон сжимает орден Грейнджер так сильно, что все острые части впиваются в его ладонь, а потом швыряет награду в стену. А потом мы сидим с ним до поздней ночи, и я мужественно выслушиваю всё, что он рассказывает об их поисках, на которые они ушли сразу после свадьбы Билла и Флер, особенно уделяя внимание воспоминаниям о Гермионе Грейнджер. В его рассказах, не блещущих литературными изысками, она оживает для меня такой, какой я никогда её не знал: смелой, отважной, язвительной, решительной, безрассудной. Рон всё говорит и говорит, а я хочу зажать уши и не слышать его бесконечных «Гермиона то… Гермиона это…», потому что они рушат что-то во мне. А разрушаться изнутри, не понимая тому причин, чертовски страшно. К нам заглядывает Джордж, уже вернувшийся из магазина, куда я сказал ему отправляться самому, и тут же уходит, бросив мне напоследок полный изумления взгляд. Да, мы с Роном никогда не были близки, но почему-то именно меня он вот уже второй раз выбирает поверенным всех своих мыслей. Он всё говорит и говорит, а я испытываю жгучий стыд за все те подколки, которыми мы с Джорджем заваливали его, прививая тем самым неуверенность и бесконечные комплексы. Измученный, Рон засыпает, и я, мысленно дразня самого себя нянькой, укладываю его на кровать и ухожу. Спускаюсь вниз, на кухню, зная, что там никого нет. Наливаю стакан воды и сажусь на табуретку, пальцами вожу по выскобленной поверхности стола, повторяю узоры и невольно вспоминаю — не иначе как под воздействием бесед о Грейнджер — всё, что было с нею связано здесь. Она всегда самоотверженно помогала ма и Джинни мыть посуду после ужина, и иногда мы с ребятами видели её в окне, уходя на вечернюю тренировку. Один раз, возвращаясь с Джинни, даже нашли Гермиону заснувшей у раковины с полотенцем в руках. Она всегда избегала наших забав и зубрила в спальне, обложившись учебниками. Её то и дело можно было заметить с какой-нибудь книжкой. Почти как Перси. Она всегда была готова обсудить с па что-нибудь из мира магглов, и иногда подслушивать мельком её объяснения было довольно интересно. Она всегда была готова мыслить рационально, не теряя присутствия духа, что проявилось и на вакханалии, устроенной на Чемпионате Мира по квиддичу. Тогда я ещё недоумевал по поводу того, что Гермиона, не являясь фанаткой данного вида волшебного спорта, отправилась с нами. Той ночью она командовала нашей компанией, пролагая безопасный маршрут среди горящих палаток, пока мы не разделились, да и потом ловко успокоила испуганную Джинни. И, пусть ей и было страшно, эта девчонка даже виду не подала. А ещё почему-то вспоминается, как она сидела у постели отравившегося Рона и осторожно перебирала его волосы, держала за руку. В этих движениях было нечто такое, что заставило отвести глаза, а потом и вовсе покинуть палату, на краткий миг пожалев о том, что это не я лежу на постели, что это не меня касаются пальцы зануды-всезнайки. Та-а-ак, что-то мои мысли принимают совсем не тот ход. Я определённо не должен думать сейчас о Грейнджер. Поднимаюсь с места и возвращаюсь в спальню. Мне удаётся совсем недолго поспать, а, проснувшись, первое, что я вижу — взволнованную физиономию Рона. — В чём дело? — раздражённо спрашиваю его, подавляя зевок. — Мы должны навестить её родителей, — говорит Рон на полном серьёзе. I still see your reflection inside of my eyes That are looking for purpose they're still looking for life

Вижу твоё отражение, что внутри моих глаз дрожит, Ты ищешь спасение… Ты всё ещё ищешь жизнь.

Найти их не составляет особенного труда: вряд ли в Австралии живут множество супругов с именами Моника и Венделл Уилкинс. Думаю, Министерство самостоятельно бы разыскало родителей Грейнджер, если бы пожелало. Но теперь, в послевоенное время, занятий у него хватало, и потому орден Мерлина не стали доставлять точно по адресу. Похоже, Рон решил это исправить. Я не спрашиваю, каким образом он собирается возвращать память родителям Грейнджер, да и стоит ли это делать? Моника и Венделл Уилкинс поселились в пригороде Бендиго. Их дом представляет собой аккуратный коттедж для супругов, не имеющих детей. Миссис Уилкинс встречает нас в фартуке, из дома доносятся аппетитные ароматы. Она явно удивлена, увидев на пороге своего дома незнакомых людей. Представляемся, не особо надеясь, что мать Гермионы нас узнает. Так оно и есть. Правда, какая-то тень пробегает по её лицу, являющему точную копию мордашки Грейнджер, но быстро исчезает. С неуверенной улыбкой женщина приглашает нас на чашку чая — мы говорим, что являемся старыми знакомыми её супруга, который сейчас — как кстати! — ушёл на рыбалку. Мы с Роном переглядываемся. Нет, возвращать им память и отдавать орден будет слишком жестоко. Уж лучше пусть живут своей упорядоченной жизнью. И всё же, вглядываясь в лицо Моники Уилкинс, я вижу перед собой что-то от Гермионы Грейнджер, какой бы она стала, если бы пережила последнюю битву. Непокорные волосы, кое-как собранные в пучок, тонкие губы, чуть вздёрнутый нос и тот же разрез глаз — правда, их цвет какой-то тускло-зелёный, а не насыщенно-карий. С трудом заставляю себя отвести глаза от Моники Уилкинс и смотрю на брата. Рон с такой силой сжимает злосчастный значок, что тот почти вспарывает кожу. От самобичевания спасает возвращение мистера Уилкинса. При его виде у меня бегут мурашки: я думал, что Грейнджер — точная копия матери, а, как оказалось, всё-таки больше она почему-то похожа на отца. Глядя на обоих её родителей, понимаю опешившего Рона: в чертах загорелых и счастливых лиц супругов, не ведающих о том, что у них есть погибшая дочь, оживает знакомая нам Гермиона Джин Грейнджер. Благодарим за чай, извиняемся — мистер Уилкинс утверждает, что в числе его знакомых названные нами наобум люди не присутствуют, и мы говорим, что ошиблись, — и пешком бредём по пригороду. Не замечаем, как выходим на пыльную просёлочную дорогу, окружённую непритязательным пейзажем. — Я должен был убедиться в том, что с ними всё в порядке, — говорит Рон. Я уже догадался о цели его визита, а потому киваю. Так мы и идём, как два заблудившихся путника, хотя можем трансгрессировать в любую минуту. Останавливаемся у перекрёстка, и я, щурясь от бьющего в глаза солнца, внимательно разглядываю младшего брата. — Почему именно я? — спрашиваю, зная, что Рон поймёт, что я имею в виду. С минуту он внимательно рассматривает меня, словно оценивая, а потом качает головой. И вместе с его словами мою голову наполняет уже давно забытый гул. — Потому что это справедливо, если учесть, что именно Гермиона тебя, можно сказать, спасла. I'm fallin apart I'm barely breathing With a broken heart That's still beating In the pain There is healing In your name I find meaning So I'm holdin' on, I'm holdin' on, I'm holdin' on I'm barely holdin' on to you

Разломан, разбит, Я задыхаюсь. Сердце вскользь стучит, Ожить пытаясь. Дарит боль огнём Исцеление, В имени твоём Ищу значение. Так что я держусь. Ещё держусь. Ещё держусь. Я еле за тебя держусь.

Сквозь грохот и ужасную боль, сотрясающую всё внезапно ставшее безвольным тело слышу — почти чувствую — звонкий голос, от которого иногда хотелось сбежать во время той или иной нудной нотации: — Жив! Следом раздаётся вопль — то ли скорби, то ли облегчения. Пытаюсь приподняться или просто приоткрыть глаза, но оставляю бесполезные попытки, когда чья-то прохладная ладонь торопливо опускается на лоб. Пальчики пробегают вдоль висков к подбородку с обеих сторон головы, бережно ощупывают. Чувствую сбитое дыхание и тошнотворный запах, оставляющий привкус меди во рту. — Нужно оттащить его куда-нибудь, в более безопасное место, — привычно командует Грейнджер (кто ж ещё?) где-то над моей головой. — В больничное крыло. — О, ещё один командир; это уж точно Перси. Пожалуй, последняя адекватная мысль покидает моё сознание, заставляя провалиться в холодную пустоту. Наружу услужливо вытягивает дикая боль, от которой перехватывает дыхание. Непроизвольно открываю глаза и понимаю, что мы с Грейнджер находимся в каком-то закутке-алькове, а отдалённый гул свидетельствует о том, что вокруг нас продолжает идти битва. Нам обоим пришлось прижаться друг к другу, чтобы не быть обнаруженными. Воздух пропитан отвратительным вязким запахом, от которого слезятся глаза и першит в горле. Поясницей чувствую впивающийся острый камень, но он причиняет лишь малую толику всей той боли, из-за которой я едва удерживаюсь на грани сознания, балансируя между беспамятством и агонией. — Тише, Уизли, — шепчет Грейнджер, встревоженно оглядываясь по сторонам. Её слова почему-то усиливают боль, вызывая поскуливание. Ненавижу себя за эту слабость, но, раздери меня фестрал, сдерживаться сил уже нет. Грейнджер между тем одной рукой ерошит мои волосы, полагая, что это должно меня успокоить. Тоже мне самая умная волшебница своего поколения… Перед глазами всё плывёт, уже не могу понять, где чудящийся мне дымок, а где — реальный дым от пожаров, охвативших Хогвартс. — Прохладно, Грейнджер, — шепчу пересохшими губами, презирая самого себя за страх. Всё тело дрожит, как в лихорадке, голова кружится. Каждое слово царапает горло. — Слишком прохладно… — Потерпи, немного осталось, — приговаривает подружка Рона, пока я извиваюсь в мучительной агонии. Неужели нельзя было убить побыстрее? Неужели обязательно оставлять мучиться? Чёртовы Пожиратели с этими их Тёмными заклятьями… Прекратится ли эта пытка? Пожалуйста… Чувствую, как Грейнджер кладёт мою голову к себе на плечо, перебирает волосы пальцами и что-то бормочет мне на ухо, утешая. Внезапно различаю: — Держись, Фред, всё будет хорошо. Потерпи немного. Пожалуйста, Фред… — После чего снова проваливаюсь в забытьё. Резко прихожу в себя и начинаю кашлять, судорожно хватая горький и почему-то сырой воздух. В горле что-то сбивается комком, отчего тело пронзает дрожь, и я буквально задыхаюсь с рвущимся наружу хриплым свистом. Думаю, что уже конец, когда слышу тихий шёпот заклинания, после которого мгновенно становится проще дышать. Теперь тело охватывает озноб, просыпается адская боль, выворачивающая всё наизнанку. Кое-как приоткрываю глаза и вижу знакомую физиономию Грейнджер, наклонившейся ко мне с волшебной палочкой. Вид явно обеспокоенный, встревоженный, губы дрожат, всё лицо в сетке мелких ссадин и царапин, волосы растрепались хуже, чем обычно. — Воды, — хрипло прошу, и тут же перед пересохшими губами появляется стакан. Делаю несколько жадных глотков, с помощью своей нежданной благодетельницы приподнявшись над подушками. Вода оживляет, придаёт сил и заставляет боль чуть отступить. Опускаюсь на своё ложе и прикрываю глаза. Слышу лёгкое движение — Грейнджер присаживается на край койки. — Есть шансы? Вопрос вызван страхом: я никогда не чувствовал ничего подобного. Кажется, смерть буквально дышит мне в затылок, раскалывающийся от боли. Не хочу умирать! Не могу умереть! Не могу бросить Джорджа и наш магазин! Жизнь не могу бросить! Паника накрывает с головой, я дёргаюсь было, но понимаю, что сил на то, чтобы сделать хоть одно лишнее движение, нет. Грейнджер смотрит на меня как-то странно, отчего я морщусь. Не хочу её видеть. Кого угодно, только не её. Холодно. Очень холодно. Зубы начинают выбивать дрожь. Грейнджер сочувственно качает головой и тревожно осматривается, готовая в любую минуту сорваться и убежать. Моргаю, и вместо неё мне чудится Анджелина, а потом почему-то Перси, сменяющийся Вудом. Чувствую, что снова меня куда-то уносит — возможно, это и есть приближение смерти. Испугавшись, хватаю ладонь Гермионы — именно Гермионы, не Грейнджер, чёрт бы её… — и закрываю глаза под тихий, убаюкивающий голос: — Всё обязательно будет хорошо… I'm hangin' on another day Just to see what you will throw my way And I'm hanging on to the words you say You said that I will be ok

Ещё живу вчерашним днём, В котором были с тобой вдвоём. Ещё держу твои слова: «Всё будет в норме». Ты не лгала?

Всё будет хорошо? Что это ещё за насмешка? Кое-как добираюсь до спальни и закрываю дверь, после чего падаю на кровать лицом вниз. Меня трясёт, и от этой дрожи нет спасения. Никакого. Всё это навалилось на меня каким-то диким скопом, лавиной. Я не был готов к этому! Жмурю глаза так, что начинают плясать яркие круги, вдыхаю привычный домашний запах порошка и содрогаюсь, пока в голове вихрем вьются смутные образы. Самодовольная зазнайка из поезда. «На вашем месте я бы как можно скорее поймала вашего мохнатого соседа. Удачи». Мелкая первокурсница с утонувшими в ворсе ковра босыми ступнями, закутанная в махровый халат. «Это говорит лишь о том, что я не трачу понапрасну время, докладывая о том, что уже и так известно». Невысокая второкурсница, постоянно смущавшаяся в моём присутствии после того эпизода с Малфоем. «Дорогой Фред…» Усталая третьекурсница, с непривычной робостью протягивавшая руку за своим дневником. «Спасибо». Надоедливая четверокурсница, пристававшая с идиотским Г.А.В.Н.Э. «Но ты ведь сказал, что я могу на тебя рассчитывать…» Воинственная пятикурсница, сумевшая ответить тем же ударом. «Если ты не заметил, я отношусь к тебе более чем прохладно». Тихая шестикурсница, преданно сидевшая у постели своего возлюбленного. «Рон скоро поправится, я знаю». Несостоявшаяся семикурсница, бросившаяся на поиски крестражей — и погибшая в столь юном возрасте. «Всё обязательно будет хорошо…» Понимаю, что не могу здесь находиться, а потому срываюсь с места и трансгрессирую практически наугад. Выбранным местом оказывается старый дом семьи Грейнджер где-то в пригороде Лондона; небольшой коттедж, выглядящий пустым и заброшенным. Неужели родители Гермионы его не продали? Но я даже рад этому. Захожу в гостиную, кажущуюся одной из комнат дома-призрака. Рассматриваю фотографии. Глупо было бы думать, что Грейнджер не уничтожила свои следы здесь: на всех снимках лишь супруги, ни намёка на ребёнка. В порыве бессильной ярости хочу уничтожить все эти фотографии, явно забытые в спешке, но с трудом сдерживаюсь. Толку-то? Безумно хочется вернуться в Австралию и, наплевав на обстоятельства, вернуть память родителям Гермионы, вынудить их рассказать о ней всё, несмотря на боль, которую могут причинить воспоминания. Какой она была в пять лет? В восемь? В десять? Когда проявились её магические способности? Были ли у неё друзья-магглы? Чем она увлекалась вне школы? Как отреагировала на известие о том, что является волшебницей? В поисках ответов на свои вопросы поднимаюсь наверх, почти инстинктивно угадываю, где же комната Грейнджер. На этаже всего-то три двери, одна из которых ведёт в ванную, вторая же открывает спальню. А я толкаю третью и захожу в комнату, явно преобразованную с помощью магии, чтобы не выдать своего обитателя. Здесь лежит в основном всякий старый хлам. Не знаю, на что я надеялся, спеша сюда? Хотел увидеть всё в нетронутом виде? Это было бы крайне безответственно, если учесть, что сюда могли нагрянуть — или даже нагрянули — Пожиратели, разыскивавшие «подружку Поттера». Пыльные стены, пыльный пол, пыльные вещи… Внутри всё дрожало, а теперь, казалось, взрывается ослепительной вспышкой, заставляя упасть на колени и орать от какой-то непонятной мне нечеловеческой боли. Что это? Почему? «Мне как-то параллельно, что у тебя с той контрольной, помогать я тебе не собираюсь, Уизли». «Ну, ты же нас не выдала тогда, в поезде». «Дело в том, что я ищу жабу. Мой сосед — мальчик по имени Невилл — потерял её, и я помогаю ему её найти». «Всё, что я говорил, было попыткой отвязаться от маленькой лохматой приставучки. Прискорбно осознавать, что ты этого не поняла». Дышать становится труднее, в горле — непонятный комок. Внезапно понимаю, что стою на коленях, лбом прислонившись к полу, и это немного отрезвляет меня. Кажется, начинаю догадываться, почему я в таком состоянии — банальное чувство вины. Несмотря ни на что я обязан Грейнджер, но теперь не имею возможности извиниться перед ней. Точнее, извиниться могу — заочно, так сказать… Только вот простит ли она меня? Если бы всё случилось иначе, если бы я сумел попросить у неё прощения и не вести себя как осёл… тогда бы, кто знает, что-то могло бы измениться. Но Грейнджер привязала меня к себе теми упущенными возможностями, что сейчас разрушили стену непонимания и возвели новую — несбыточности. The broken lights on the freeway left me here alone I may have lost my way now haven't forgotten my way home.

Потухли огни на дороге, оставив мне тьму и пыль. Может, с пути я и сбился, но тропу назад не забыл.

Джордж встречает меня на кухне в обществе Анджелины Джонсон. Своим возвращением в нашу квартирку над магазином я невольно нарушаю идиллическую картинку: эта сладкая парочка попивает чай с коробкой «шоколадных котелков». Будь я в ином состоянии, тут же подсел бы к ним, но сейчас мне не до того. Устало прислоняюсь лбом к дверному косяку у кухни, прикрываю глаза, погружаясь в беспамятство, а следом слышу взволнованные голоса брата и подруги. — Целитель говорил, что ему надо было ещё неделю посещать сеансы терапии в Мунго, — восклицает Анджелина, живо напоминая мне тем самым маму. — Фред, тебе лучше прилечь. — Всё в порядке, — выдыхаю как-то слишком измученно, но, тем не менее, позволяю брату утащить меня на разломанный диван в полуразрушенной гостиной. Да уж, после атак Пожирателей придётся делать нехилый ремонт. Анджелина присаживается рядом, сверля меня напряжённым взглядом, то и дело смотрит на Джорджа, который внимательно следит за моими попытками лечь удобнее. — Как всё прошло? — спрашивает Джордж, я лишь отмахиваюсь и жмурю глаза, как будто в темноте есть какое-то спасение. Как это ни удивительно, но становится легче, и дышать можно спокойнее. Джордж задаёт ещё несколько вопросов, но я не отвечаю. От меня не укрылось, что Джордж и Анджелина хотят побыть наедине. А братец-то даром времени не терял! Тем не менее, притворяюсь спящим, и они через полчаса покидают квартиру. Только тогда открываю глаза, рассматриваю разломанный потолок, через дыры в котором видно чердак, а через прорехи на его крыше — небольшие заплатки звёздного неба. Как-то обидно даже осознавать, что я не нужен собственному близнецу. Мы всегда были с ним вместе, но теперь, когда у него, похоже, появилась девушка, нам будет трудновато проводить время вместе. Или это говорит законченный эгоист, раз за разом обижавший ни в чём не повинную Грейнджер? То засыпаю, проваливаясь в темноту, то просыпаюсь от резкого запаха, которым всегда пропитаны разрушения. Когда часы показывают полпервого, бреду на кухню, наливаю чай и осторожно спускаюсь, игнорируя возможность трансгрессии, вниз, в полностью разгромленное помещение магазина. Прохожу мимо обломков того, что раньше было для нас с Джорджем смыслом жизни, и бреду в подвал, где мы обычно проводили свои испытания. Это место я почему-то всегда любил больше всего — возможно, потому что проводил здесь львиную долю своего времени в разработках того или иного нового товара. Присаживаюсь на ступени, лениво потягивая чай. Обломки, руины... Чёрт, до чего же созвучно с тем, что у меня сейчас внутри! Осознать, что всю свою жизнь незаслуженно обижал человека, в итоге спасшего тебе жизнь... да нет такого ощущения, таких слов, которые могли бы передать всю смесь горечи, паники, обиды и стыда, что плещется внутри подобно ядовитому болоту. В каждом из воспоминаний я так или иначе, но был груб с Грейнджер. И ни одного, где отношение к ней было благожелательным... Почти ни одного. Образ девочки, тянувшей руку за дневником, вспыхивает сигнальным маячком. Тогда я старался казаться лучше, чем есть, ради неё, хоть сам этого и не осознавал. — Мы оба заблуждались, Грейнджер, — шепчу в пустоту. — Ты лгала мне, а я лгал себе, утверждая, что мы относимся друг к другу «более чем прохладно». Когда это сказано вслух, становится даже чуточку легче от признания собственных ошибок. Хоть и погружён в мысли, но легко угадываю возвращение Джорджа и его осторожные шаги позади себя. Он присаживается рядом, насквозь пропахший сливочным пивом, закусками и духами Анджелины, неизменными на протяжении всего времени общения с ней. — Что-то пошло не так, — констатирует Джордж с поразительной проницательностью. Впрочем, от него у меня никогда не было тайн. — Рон звал меня навестить родителей Грейнджер, — говорю, откашлявшись, и брат удивлённо приподнимает брови: мы-то с Роном ему солгали, сказав, что отправляемся куда-то в Кент по поводу поставки товара. — С ними всё в порядке, — прибавлю, понимая, о чём подумал Джордж. — Я законченный эгоист. — Странный вывод, — смеётся братец, забирает у меня кружку, делает глоток и морщится. — Холодный уже. — Нет, правда, Джордж. Я всегда был эгоистом, верно? Внимательно смотрю на наморщившего лоб Джорджа. — Ну, если учесть, что ты ни разу не подставил меня во время наших шалостей, ни разу не обманул и иногда позволял пить из своей кружки, когда был в особенно хорошем расположении духа, то не особо… А с чего ты взял? — спрашивает с неожиданной серьёзностью, отставив привычное для нас дуракаваляние. — Грейнджер. — Фамилия крошится на губах, оседая битым стеклом. — Что ж, тогда в точку, — кивает Джордж. От этого как-то не становится легче, но комок в груди начинает рассасываться. — Она действительно… — Даже не знаю, что хочу этим сказать, но Джордж понимает с полуслова и продолжает то, что я подразумевал, но что не хватило духа сказать. — Действительно сохла по тебе, братец. Я думал, тебе об этом известно. Если уж даже я заметил… — Поморщившись, Джордж снова отпивает из моей кружки. — Ты же столько лет видел, как лицо Джинни при упоминании имени Гарри начинает как хамелеон менять цвет на красный, а у Гермионы на тебя почти та же реакция была. Неужели не видел, что, когда она нас обоих ругает, особенно достаётся именно тебе? — Почему же ты не сказал? — Думаю, Алисия бы не оценила, — пожал плечами Джордж. — Да и, если быть честным, на тебя бы это вряд ли произвело нужное впечатление. Пожалуй, ты действительно был эгоистом в этом плане. К чему ты это вспомнил? Визит к её родным так подействовал? — Вернее, слова Рона. Это ведь она… — Доставила тебя в больничное крыло, — кивнул Джордж. — Если бы она не сказала, что ты жив, я думаю, мы бы не поверили в это. Она, наверное, даже спасла тебе жизнь. Сама вызвалась оторваться от Гарри с Роном и притащить тебя в безопасное место. Полагаю, ты даже не поблагодарил её? — Не в том состоянии был, — огрызаюсь, сам того не желая. Воспоминания о той ночи снова подбираются, и я пытаюсь прогнать их прочь. — Не буду читать тебе нотаций в духе Гермионы о том, что ты действительно вёл себя как законченный эгоист. — Что ж, хоть это успокаивает. — Но, раз тебе так паршиво, думаю, ты всё осознал. — Только вот что мне с этим теперь делать? — Смотрю на Джорджа так, будто он знает ответ. — Не вести себя как осёл и дальше, — говорит он слова, похожие на тот совет, что я сам когда-то давал Рону. — Пошли-ка спать. Джордж снова предлагает мне опереться на его плечо, и мы поднимаемся наверх. Засыпаю впервые за последнее время без труда и даже с облегчением, словно подводя итог всему. Урок был слишком жестоким, но его выводы я никогда не забуду. Слишком долго я не замечал ничего, кроме себя и своих интересов. Завтра же наведаюсь к Рону и вытащу его из той трясины, в которую он себя вверг. Он говорил когда-то, что хотел бы работать в нашем магазине... Что ж, устроим. Раз уж я не могу исправить всё для Грейнджер, попытаюсь помочь младшему брату, тоже ставшему жертвой моих насмешек. «Всё будет хорошо, Фред», — отдаётся почти незнакомый голос внутри, когда закрываю глаза. Это можно считать одобрением? Прощением? Может, когда-нибудь я всё-таки сумею попросить у Грейнджер прощения, если рассказы Гарри верны. Главное, чтобы Гермиона дождалась меня на нужной станции небесного вокзала.