Вечность

Вечность – это бесконечно много. Настолько много, что перестаешь считать вдохи и думать о времени. И время сразу начинает сочиться тягучими каплями – темно-алыми, как закат над горами, как маки в полях. Вечность – это бесконечно мало. Потому что она может кончиться в любой момент со звуком открывающейся двери. И тогда она разобьется на тысячи осколков, которые вопьются под кожу, и раны, оставленные ими, будут саднить. А пока у него есть вечность, наполненная дыханием и светом. Светом, который так красиво струится по золотым волосам, которые он перебирает. У Арно всегда были очень красивые волосы. Он вообще был очень красивым – его друг, его враг, его Арно. Был. Вот оно – главное. Был – и теперь не будет. Теперь не будет ничего – ни скачки по дорогам наперегонки с ветром, ни звона шпаг во дворе, ни «Крови» прямо из горлышка бутылки, ни смеха, ни песен, ни взгляда непроглядно-темных южных глаз, ни мягкого бархатистого «Шарли», как это произносил только Арно. Только тусклый свет из окна и окрашенная в цвета заката вечность на двоих. В груди разливается тупая боль, словно отдача выстрела сдвинула что-то внутри. Сдвинула непоправимо, безвозвратно. Словно пуля вернулась – и ударила его самого, и сейчас он медленно умирает, давясь вдохам и выдохами, не чувствуя своего тела, не чувствуя ничего кроме этой боли. Тишина звенит в ушах. Так звучит одиночество – потому что теперь он остался совсем один и единственное, что отделяет его от всего ужаса этого слова – золотые волосы под рукой. И он крепче сжимает руки, словно надеясь, что это удержит на краю. И понимает, что так и выглядит безумие. Это страшно. В сравнении с ним любая смерть прекрасней и желанней. Особенно, если она так же красива как Арно. Ему не надо было приезжать, не надо было. Тогда бы ничего этого не было – ни вечности, ни безумия, ни смерти. У его смерти – черный лукавый взгляд и запах спелого винограда. Но она не спешит, безжалостно разделив душу и тело, забрав первую и оставив второе сколько-то еще ходить по земле. Когда кончится их вечность, до этого никому не будет дела, этого никто не заметит, и он будет казаться живым, совсем живым. И сделает все, что будет в его силах. Даже если ему придется выжечь всю эту страну, даже если ему придется столкнуть весь мир в Закат. Он сделает это. Такова цена этой вечности, наполненной светом и последним теплом, ускользающим из души. И когда их время закончится, будет только холод и пустота, потому что золотистый свет, гладящий волосы Арно погаснет. А мир, где нет этого света, где нет этих глаз и этого смеха, ему не нужен. Мир, который создал он сам. Своими руками. Он смеется – хрипло, надрывно. чувствуя последние мгновения уходящей вечности. Звук выстрела не могли не услышать и скоро кто-нибудь войдет узнать в чем дело. Но пока сколько-то мгновений их только двое. - Арно… - еле слышно шепчет Карл Борн, прижимая к себе неподвижное остывающее тело маршала Савиньяка. Все слова друга оказались напрасными – теперь он сам не сможет распустить повстанцев, отменить все. Не имеет права. Иначе его выстрел был бессмысленным. И была напрасной смерть Арно. Его Арно.