Одинокая дорога

Рука с бритвой непроизвольно дёргается — лезвие чертит на скуле полосу; жжётся — мозг воспроизводит сигнал боли, но он не должен подчиняться. Боль — удел слабых, удел людей, а он — не человек; так горят воспоминания — яркие, обжигающие сознание пламенем. Бритва падает в раковину, на белое капает кровь — яркая, как… как у людей. У роботов не может быть крови, но у него она есть, и мозг озаряет вспышкой; воображение рисует, как он разносит в порыве гнева ванную комнату: как кулак впечатывается в зеркало, как осколки режут плоть, как удар рассекает раковину напополам, как… он просто сжимает бортики, смотря вниз, на капли крови, уходящие в водосток, что не смоет грехи прошлого — его знания о том, чего никогда не было. То, что заставляет его сомневаться; эхо её криков до сих пор звучит в голове. Бастион не должен горевать, не должен помнить, однако… собственные обещания он не сдерживает всякий раз. Он не человек; быть им жаждет. — Всё в порядке? — скрипит дверь в ванную комнату; Юрико беспокоится, но не должна. Он справится со своими демонами. Всегда мог; но в программе происходит сбой каждый раз, когда что-то идёт не по запланированной кодировке. Машина не ведёт себя как машина. Нули-единицы не способны заблокировать человечность. — Всего лишь царапина, — он сжимает пальцы, не в силах обернуться. — Повернись, — просит Юрико, и Бастион подчиняется; в руке у неё ватный диск, смоченный септиком. Руки у него дрожат давно. Пальцы Юрико — холодные, но кажутся Бастиону обжигающими. Порез щиплет, стоит ей протереть его ватным диском. Ранка не сразу затягивается, и мужчина выдыхает, не в силах больше сдерживаться; он медленно оседает на пол, пряча лицо в ладонях. Ему тяжело существовать, ведь всё, что он знает о себе — ложь; быть прежним собой, быть тем человеком — тяжело. Он не может нести бремя завещания, оставленное последним поцелуем Розы Гилберти до того, как её сердце остановилось, потому что… не спас. Что человек, что машина… Оказался слабым перед жестоким выбором. Сражаясь на стороне человечества, выступая против мутантов, самое дорогое у него забрали именно люди. Бастион ненавидит себя за это. Машина не может вести себя как человек. Но внутри него что-то пытается. Что-то, что рассыпает его сознание на осколки. — Посмотри на меня, — Юрико сидит рядом, рассматривая его лицо; она ненамного вытягивает свои когти, в длину ладони, и осторожно добривает там, где алеет царапина, аккуратно обходя её, — вот так хорошо. — Наверно, я разучился бриться, — ухмыляется Бастион, подставляясь когтям Юрико. — Наверно, тебе стоит просто отпустить прошлое, — тихо говорит она. — А ты? Ты смогла? Она молчит; ему не нужно быть телепатом, чтобы узнать ответ. — Прошлое — слабость, — добавляет он, напрягая шею. — Прошлое есть у людей. У таких, как я, его не должно быть. — Ты не машина, Себастьян. — Ты хочешь в это верить. — Я не верю, я вижу, — Юрико опускает руку, нахмурившись. — Ты человечнее многих, кого я знаю. И ты сам это знаешь. — Человечность — удел слабых. — У каждого из нас они есть, — Юрико осторожно берёт его за подбородок и поворачивает к себе, смотрит прямо в глаза. — Страх — это тоже человечность. — Машина не может бояться. — Но ты боишься, — отвечает Юрико. — Боишься потерять близкого тебе человека. Она кладёт ладонь на его грудь, будто пытается почувствовать биение его сердца; у робота нет сердца. Только механизмы и программа. Но Бастион будто чувствует свой пульс. — Она видела в тебе человечность, — Юрико убирает ладонь, но Бастион перехватывает её руку. — Вижу и я. Ояма подсаживается ближе, позволяя Гилберти обнять себя; он хочет ей верить, но сомнения всё ещё гложут. Юрико понимает его, но не знает, через что ему пришлось пройти, чтобы отказаться от того, каким его видела Роза Гилберти. Для неё он был сыном. Человеком. Никем иным. У машины не может быть матери. Это попросту невозможно. Но Бастион скучает по ней; и в этом он боится признаться самому себе. Это присуще человеку. А люди — слабы. Люди убили её. А на их убийц он не хочет быть похожим.