Назови мне единицу измерения вины.

Мы сидим на скамейке, а мимо меня проходит светловолосая девочка, сжимающая связку шаров белого, синего и красного цветов. Она улыбается и что-то радостно восклицает, обращаясь к своей матери, которая смеётся в ответ. А на груди у них приколоты оранжево-чёрные ленточки, при виде которых у меня внутри всё сжимается. Сердце превращается в пульсирующий комок вины, которую я никогда не искуплю перед другим народом. Иван размеренными шагами подходит ко мне и присаживается рядом. Он как всегда, закутан в свой любимый шарф, одет в светлую шинель, а на губах царит неизменная тёплая улыбка. Вот только глаза те же. В глубине этих тёмных фиалок скрыта душераздирающая боль, плотно закрытая за тысячью замками и стальными цепями холодного сердца. А при твоём виде у меня в венах пульсирует кровь с огромной частотой. Потому что ты – моё хроническое воспоминание, основанное на семи грязных годах моей истории. Человек, который стоял во главе моего народа был противен мне настолько, насколько больно смотреть на мёртвые тела ни в чём неповинных людей. У такого как я руки по локоть в крови, не так ли? — Ты всё ещё помнишь, да?— спрашивает меня Иван. Его взгляд направлен куда-то в пустоту, которая существует лишь для него, оставляя реальность за гранью разумного. Это некий собственный мир, лишённый боли и горя, которыми пропитана жизнь каждой страны. — Разве я могу это забыть… — хриплым голосом отвечаю я. Разве можно забыть ужасающие фрагменты воспоминаний, которые плотно впились в сознание? Можно ли вообще вырезать это из памяти? Нельзя. Точно так же, как и невозможно искупить вину перед десятками миллионов людей, крики которых слышал он сам. Я никогда не смогу забыть искалеченное муками лицо Ленинграда и гневные, выражающие страдания слёзы Москвы. И всё, что мне оставалось делать в далёком сорок пятом, это молить о прощении бесчисленное количество человек – живых и мёртвых, пропавших без вести и находящихся на грани жизни и смерти. А в ушах стояло «Бог простит». Эти слова стали для меня пожизненным клеймом, обжигающая боль которого ослабевает при надежде, что через сотни или хотя бы тысячи лет меня простят эти люди. А бог не простит. «Страны тоже умеют чувствовать. Они живые, понимаешь?» — так говорил брат. — Назови мне единицу измерения вины. – тихим голосом просит Брагинский. — Человеческие души. – отвечаю я ломающимся в агонии души голосом.