Эротика, беспощадная ты стерва...

      Шел девятый час утра. За окном отчаянно горлопанили птицы, в песочнице визгливо спорили из-за совочка дети, а начинающая писательница Алевтина Полесская (урожденная Алёна Штыфырко) слепо пялилась в монитор и грустно курила. Девица богемно щурилась, наполняла легкие дымом и эффектно выпускала его в кухонный полумрак. Правда, периодически поэтично-декадантскую обстановку нарушал безудержный кашель писательницы и ее же совершенно не богемная забористая ругань. Курить Алевтина решительно не умела. Равно как и писать постельные сцены. Хотя откуда ей, еще пару месяцев назад, учительнице математики младших классов, знать о таких жутких вещах? Тем более, что телевидение механику грехопадения освещало весьма скудно, да и с писательской точки зрения тут поучиться было нечему: несколько страниц, забитых всякими "ыыы", "кххх" и " о да, детка!" читателей вряд ли удовлетворят. Тут была нужна образность, красота слога и прочая мишура...       Алевтина это понимала и всю ночь пыжилась выдать хоть что-то мало мальски достойное, но дельные мысли ни в какую не желали посещать ее светлую голову. К утру ничего не изменилось. Как и одиннадцать часов назад, одноглазый змей красавчика Джона упрямо не желал проникать в обитель скромных ирисов Аннабель. И все возможные варианты перехода к моменту так необходимого по закону жанра горизонтального взаимодействия героев выглядели какими-то несуразными. Полторы главы назад брошенный коварной невестой Джон страдал и отчаянно нуждался в плотских утешениях. Главная героиня еще не успела толком разглядеть все грани его нежной натуры, но при этом уже страниц 40 была готова отдаться своему кумиру, даже если тот перед соитием поленится снять свои любимые дырявые носки, а на сочной попке обнаружится корявое тату в виде бабочки-капустницы. Хотя чему тут удивляться? Красавчик, брюнет, актер, музыкант, а при необходимости и врач всех ныне известных науке профилей, в любое время суток элегантный, как рояль, и к тому же обладатель рельефнейшего тела длинной в 191 см…       Алевтина сочувственно вздохнула: бедняга Джон... Наверное, это даже ужасно, когда тебя любят только за такой вот лошадиный рост, дом с бассейном, синие глаза, и, разумеется, чисто случайно, подобранный им в тон индигово-синий Мазератти.       Писательница устало потянулась и потерла виски, пытаясь собраться с мыслями. Так… Повествование остановилось на сцене в библиотеке, где пока еще недоумевающий герой флегматично глазел на лихо скинувшую себя одёжу и уже готовую ему отдаться Аннабель. В голове у Алевтины как-то сама собой возникла картина, как Джон, вместо того, чтобы со всей доступной ему страстью кинуться в любовную пучину, вдруг с тоской осознал, что клали все с прибором на его тонкий внутренний мир, драматично укусил себя за кулак, целиком состоящий из длинных загорелых пальцев, крутанулся на каблуках своих пьеркарденов и вихрем умчался куда-нибудь в Мадрид - хлестать кальвадос и плакать, силясь отогнать от себя воспоминания об алчных голых сиськах Аннабели и мысли о женщинах в целом. Алевтина устало затянулась и тут же поперхнулась дымом от уже начавшего тлеть фильтра. Бросив хабарик в пепельницу, женщина мученически нахмурилась и застучала по клавишам.        Аннабель, хищно блестя глазами и рыча, как дикая кошка, медленно приблизилась к Джону. Он молчал, но девушку это не смутило. Ее рука двинулась вниз по его груди, чтобы покорить его член, такой холодный, безразличный ко всему и безжизненный, как Северный полюс…       Алевтина откинулась на кресле, перечитала написанное и поймала себя на желании скрыться от мира в туалете и там долго и мучительно тошнить. Вышло гаже некуда… Писательница со вздохом подняла безбожно покрасневшие от бессонницы глаза к потолку: может, она просто рано взялась за постельные сцены? Может, стоит еще пару глав понагонять драмы? Например, провернуть схему «Аннабель любит Джона, Джон сохнет по бывшей невесте, а она сходит с ума по садовнику Джона – Хулио». И тут шестеренки в мозгу Алёны-Алевтины начали вертеться с бешеной скоростью… Точно! Джон не хочет Аннабель потому, что он гей! И невеста от него ушла потому, что застала парня в момент весьма недвусмысленного сплетения конечностей с маскулинно пованивающим старыми павианами Хулио! Усовершенствованная до квадрата треугольная драма – да за такое и Нобелевку получить не стыдно! Писательница ехидно потерла взмокшие ладошки и яростно заколотила пальцами по клавишам, предпочитая не думать о том, какого монстра только что создала. ***        Прошло две недели. За окном шуршал теплый, уже почти летний дождик, а в квартире Алевтины Полесской наконец-то стих звук неистово терзаемой клавиатуры. В романе была поставлена последняя точка. На выходе получилось следующее - одинокая и неудовлетворенная Аннабель рыдает, желая Джону публично фекально оконфузиться, Джон счастлив со своим пресс-атташе Алексом, бывшая главного героя поэтично наглоталась каких-то, увы, безвредных пилюль и всех прокляла, и только садовник Хулио отреагировал на происходящее почти без эмоций. Он был пацифистом, и в его душе пышно цвели тюльпаны и не было места жестокости. Улыбнувшись этой мысли, Алевтина вслух похвалила свой литературный талант и с чувством выполненного долга закрыла крышку ноутбука. Наконец-то, после стольких мук, ее разум смог породить прекрасный роман, в котором были и драма, и мораль, и так любимые читателями главы полные мокрых простыней, стонов и грязного разврата. И бог с ним, что вместо трепетной барышни рядом с Джоном оказался субтильный Алекс, а в описании имеются определенные анатомические нестыковки. Ведь главное – затронуть душу читателя, вывернуть ее наизнанку и заставить проникнуться нежными чувствами к ближнему своему, понять всю многогранность и сложность великой Любви.