Ginger or danger?

Каждый раз, когда я невзначай скользил взглядом по рыжей макушке, у меня странным образом начинало колоть в груди. -… и поэтому я не считаю необходимым постоянно напоминать вам всем об уборке. Я вывесила график, более того — я отправила всем даты уборки. Какого чёрта вы ноете, что я вас не предупреждаю?! — виновница нового чувства в свойственной только ей манере мамочки-тирана распиналась перед двумя девушками. — Так что давайте, швабры в ручки, цветы полить, пыль протереть, парты желательно тоже протереть. И никаких рассуждений о несправедливости судьбы. У меня дрогнула рука, и страница неприятно хрустнула, надорвавшись. Я перевёл взгляд на пальцы — непонятная мелкая дрожь, словно я дико нервничаю — и обратно на старосту. — Ты такая противная. Именно поэтому у тебя и нет друзей, рыжая дура, — «рыжая дура» даже бровью не повела. Только развернулась и ушла, сверкнув волосами, за свою парту. Такие люди, как она, запоминаются обычно с первого взгляда. Наивно полагать, что с ней можно заскучать просто за пару месяцев не самого тесного общения, разложив по полочкам привычки, вкусы, особенности и черты характера. По отдельности это просто разные интересные, цепляющие глаза вещи — сероватое землистое пятно на коленке, которое отмылось только после того, как она на физкультуре тёрла ногу под холодной водой до покраснения. С виду просто испачкалась, но пока она не обронит в беседе, что рано встаёт, чтобы присмотреть за своими цветами, будешь считать её неряхой. И соней — она очень хочет спать на обеденном перерыве, потому что встаёт в четыре-пять утра, чтобы лечь потом… в десять? Ближе к полуночи? Она вообще спит-то? Акаши бы долго смеялся над моей нерешительной манерой смотреть ей в затылок, не отрываясь, и молчать. Кисе… этот придурок бы уже «окрутил» её, так он любит говорить. Аомине и Мурасакибара вряд ли бы даже внимание обратили — один любит порнушку, другой влюблён в сладости. Куроко вообще как не от мира сего. Она мне просто слишком нравится. Честная, такая несгибаемая. Яркая: не броская, а первобытно-яркая, как костёр, разведённый в ночи, потрескивающий и согревающий до самого последнего потухшего уголька. Странное чувство медленно и мучительно прорастает во мне — будто длинные острые побеги прорастают сквозь мои лёгкие, и их шипы ранят и терзают всё на пути своего роста. Побеги, прорастающие из сердца, постепенно иссушающие меня. — Эй-эй-эй, Шин-чан! — Такао замахал перед моим лицом рукой. Как ведро ледяной воды на голову, честное слово, чтоб тебя. — Ты живой? Эй, перезагрузка! — Заткнись и умри сам, пока я тебе не помог! На шум, производимый за моей партой, староста встрепенулась. — Вы что, опять?! Такао, сиди смирно, и ты тоже, — тонкий палец указал мне на нос. — Что? Я ни при чём, — огрызнулся я. — Ты всегда ни при чём, только шуму в классе всегда больше именно от твоей парты, — усмехнулась Накамура. — Куда хочешь пересесть? — Без разницы, лишь бы от него подальше, — я сдержал соблазн пихнуть стул Такао ногой, но она заметила мою дёрнувшуюся под столом ногу и ехидно перевела взгляд обратно на моё лицо: — Зачем, вы же органично вместе смотритесь, — ох уж мне её сарказм. Не с той ноги, что ли, встала? — Хотя какая разница, где, всё равно же рассадят по жеребьёвке. Эй, ты сегодня очень задумчивый. У тебя всё, — ай, не надо так близко пододвигаться, и не смотри на меня так! — в порядке? Почему, когда она на меня смотрит, у меня лицо краснеет так, будто меня кипятком облили или будто я обгорел?! — Да, да, всё хорошо, только отодвинься. Вообще-то я терпеть не могу, когда на меня так нагло таращатся. Такао умудрился нарушить моё личное пространство, и я до сих пор сомневаюсь, что его поведение вообще можно назвать нормальным. А она… — Знаешь, твоё личное пространство сейчас задевает моё, — усмехнулась рыжая. — А я действую строго в рамках моего личного пространства. — Я не виноват, что оно у тебя огромное и подавляющее, — я снова огрызнулся, чувствуя знакомую дрожь в коленях. — Твоё не меньше. И поэтому ты сторонишься других людей, — она нахально села на мою парту, сдвинув в сторону учебник и пенал. — Знаешь, личное пространство хорошо, когда его не задевают моральные уроды. Остальные люди ничем не провинились, и их можно терпеть. И — ты не поверишь — иногда соприкосновение двух пространств вполне себе приятно. — Да. Потому я и терплю тебя. И его терплю. — Эй, — она наклонилась — рыжие волосы пощекотали мне лицо, — не говори мне, что совсем ничего не помнишь про вчера и не понимаешь. — Мы просто держались за руки немного, и не более. Ты очень красиво улыбалась. На миг я спросил себя: почему бы и нет? Почему солнце не может взойти для меня? Почему ты не можешь улыбаться именно мне? И когда ты потом ткнулась в мою спину, смотрела полными слёз — слёз злости и испуга — глазами… — Это неправда. — Отодвинься, ты меня раздражаешь. — Может, у тебя аллергия на меня? Ты каждый раз так краснеешь, что я боюсь увидеть отёк Квинке. У меня тогда действительно едва колени не подкосились: это оказалось просто, слишком осязаемо и невозможно. Смотреть. Вдыхать запах волос. Держать за руку. Иметь небольшое, временное право позаботиться о ней. — Нет никакой аллергии. Слезай, урок начинается. Перед тем, как звонок оглушительно разорвал наше странное уединение, её губы ткнулись мне в лоб, оставив тёплую отметину. Такую никто никогда не увидит, даже я в зеркале не увижу след её губ — леденцово-розовых, сладких даже на вид. Но сейчас его будто лазером на мне выжгли. — Поклон, — смиренно объявила она, когда Накатани-сенсей тихо шаркнул стулом, готовясь сесть. На мгновение она обернулась, сквозь рыжие словно взбесившиеся пряди мелькнул румянец на веснушчатой коже. И смущённый взгляд, когда она сидела вполоборота ко мне — совсем недолго. Это просто — хотеть эту девушку. Для себя. В личное, контролируемое мной и не причиняющее вреда и дискомфорта ей пространство. В общей гурьбе — сенсей начал всех спешно пересаживать, все потянулись за жеребьёвкой — она вынырнула, довольно взвизгнув, и швырнула мне бумажку. Потом, вернувшись в толчею одноклассников, выудила за шкирку Такао. Клянусь, её наглость меня добьёт. — Занимайте места, которые получили по жребию. И она меня добила-таки — теперь я сижу, пялюсь ей в затылок. Такао сопит в затылок мне, настроение этим портит безумно. Хотя что-то хорошее в этом определённо есть… Да, есть что-то очаровательное в том, чтобы сидеть и таращиться девчонке в затылок, идиот. Прекрати, если она увидит, она же… Засмеёт, наверное, да и забудет. Как тогда, в Тейко с Аюми-сан. Ей и мне было по четырнадцать, когда она поймала меня в библиотеке за разглядыванием её спины. Спина не лицо — смотреть не было интересно, но сама девочка мне вроде бы нравилась, вызывая томительную дрожь в коленях и непонятное воодушевление, когда я иногда видел улыбчивое лицо Аюми. Волосы ниже плеч, собственно хрупкие плечи и очень узкая, болезненно худая спина. Длинные кривоватые ноги, которые не могли даже минуты вытерпеть в одной позе — словно ей было больно держать ноги в одном положении. Сейчас я смотрю на это, как на большой стыд — неприлично постоянно пялиться на девушку, даже если она хоть тысячу раз тебе нравится. Тогда это не слишком меня волновало, я просто смотрел и… и смотрел. «Ты что, извращенец, Мидорима-кун? Ты всё время на меня смотришь. Может, и преследуешь?!» Не слишком умной она оказалась. С тех пор, кажется, меня стали привлекать девушки, которые хоть раз подумают головой перед тем, как сказать что-либо. И ещё она была Овном с группой крови А, словом, не судьба. Впрочем, не думаю, что Накамура такое ляпнет, она не глупа, скорее напротив: меня раздражает, что она очень умна и не стесняется показывать свой ум. Как кошка с добычей, играется со мной. Урок пролетел на удивление быстро, я не успел собраться с мыслями и вспомнить, о чём сэнсей говорил. — Всё поняли? Всем удачи на тесте. Стоп, каком тесте?! Я же не… — Мидорима, ты… Эй, ты в порядке? — как сказать… — Ладно, к чёрту всё, пошли обедать. — На крышу? — спросил я, наблюдая за пружинящей, уверенной походкой. — На крышу, куда ж ещё. Такао не успел за нами. Мы выбрались вместе, вдыхая тёплый свежий воздух и уходя в дальний от двери на крышу угол. Накамура говорила много, долго и со смаком, успевая быстро проглатывать пищу. — … И представляешь, потом неделю ходила с красным следом на лице. Волейбольный мяч похуже баскетбольного будет, хотя ты это с прошлой физкультуры знаешь. — Раки тогда просто были… — На последнем месте, да. Зато Скорпионы были на втором, вот Такао и оттянулся. А на следующий день ты оттянулся на нём, красиво ты по шее залепил, у него чуть глаза не выскочили. — Никогда больше не буду играть против него. — Да ладно тебе, это всего лишь физкультура, — хохотнула она довольно зло, меня даже дрожь слегка пробрала. — Вы так забавно дерётесь, прямо-таки причинение-терпение. Завтра ты будешь очень занят? Я хочу тебе кое-что показать. Интригующе звучит. — Что именно? — Первые цветы в моём саду. Они обычно пахнут слаще всех остальных, даже лучше, чем последние. Розы? Она хочет показать свой сад? Сладкая, на сравнимая с прежними улыбка тронула её губы и глаза. Лицо привычно преобразилось из холодного и индифферентного в доброе и радостное. Ты можешь улыбаться так только мне, не Такао, не кому-то другому? Только мне. Даже если Девы будут на последнем месте, а Раки на первом в рейтинге… я уже согласен. — Я… обычно любуюсь ими одна, потому что никто не смотрит на один-единственный цветок, все видят сплошную зелень и говорят, что ещё рано. Но это же… Это самое важное событие, становится ясно, зацветёт ли растение вообще. И… Если тебе понравится, я могу срезать пару цветов для тебя. Почему-то я был уверен, что мне понравится. Я не люблю всё, что ранит и царапает пальцы, но хотя бы посмотреть… Это будет пленительно. — Я приду. Вдалеке злобно хихикали, а у меня кружилась голова от воображаемого запаха не увиденных ещё цветов. Акаге как-то по-детски смущённо хихикнула, вытягивая ноги и складывая одна поверх другой. Мягкая шевелюра спустилась мне на руку, когда её голова прислонилась к моему плечу. — Я… Здесь шумно, и я спать хочу. И ты решила поспать на мне? Закрытые глаза всё же дали мне незначительное утешение: она не видит, как я опять вспыхнул. Мы замолчали. С ней всегда уютно молчать, думать о своём и находить что-то новое в её молчании. Её молчание редко бывает дружелюбным, скорее нейтральным или сердитым, но сейчас мне кажется, что тишина в её обществе меня обволакивает тёплым нежным покрывалом и не даёт думать о плохом. По крайней мере, пока не услышишь сотню вульгарных слов неподалёку. То ли кто-то привёл сюда Аомине, то ли неподалёку обсуждают очередную пошлую мерзость. В принципе, где порно, пошлость и всё в том же духе, там незримо присутствует и Аомине. — Вы хоть потише говорите, извращенцы малолетние, — прикрикнула Накамура, проворчав уже тише: — Задницы. Яро обсуждавшие направились в нашу сторону, судя по звукам. — И кто это там третьегодкам указывает, а? — они довольно безобидны на вид, думаю. — О… Это та, про которую Юске говорил, да? — Она самая, — все трое дружно заржали. Мерзкие ребята. — Эй, тебя как зовут, гайдзинка? — А тебе зачем, валентинку решил написать? Отвалите и захлопните рты, я здесь отдыхаю от бренной суеты, — староста всё же поднялась, убирая волосы в пучок. Я поднялся вслед за ней, наблюдая за собеседниками, которые уже начали её обступать. — Малышка, — один из особо одарённых приобнял её за плечи, толстым пальцем выводя на её щеке узор, — тебе нравится насилие? Сейчас мазохистов полным-полно, но если ты попросишь, я тебе лично преподам урок… Договорить он не успел, как и я не успел отреагировать — его правая рука угрожающе хрустнула в стальной хватке «малышки». — Дорогой, если ты встанешь, — нежно заворковала она,  ткнув каблуком ему в подколенную впадину, чтобы старшеклассник издал протяжный вопль, — на колени… Возможно, я отпущу тебя. — Кишка тонка угрожать старшекласснику! — Видишь ли, я мужиков терпеть ненавижу, а ты просто типичнейший представитель — член есть, мозга нет. Если вы сейчас же не уберётесь, я не только позову дисциплинарный комитет, но и сделаю так, что дрочить вам будет нечего, поняли? — мощный пинок — и горестно завопивший третьекурсник рухнул к ногам своих друзей. — Уроды. Все действительно разошлись — не бандиты же, а просто придурки. Осталось только… — О… Реально забавно. Кажется, перед шестнадцатилетней одноклассницей только что открылся мир визуальных взрослых удовольствий, и убегать от этого пошлого зрелища она не спешила. Я наклонился к ней. — Не смотри, — и увидел искривлённое злобой лицо и злые слёзы на глазах. На развороте журнала в откровенной позе девушка принимала в себя сразу троих… и на месте её лица красовалась вырезанная фотография лица Накамуры, скопированная с фото на доске почёта. — Вот мудозвоны, чтоб их. — Я выброшу это, — к горлу подкатил солоноватый привкус, как перед рвотой, и я отвернулся, не провоцируя позывы желудка. Они совсем рехнулись?! — Да, выброси, пожалуйста, — её лицо стало непроницаемым. — Ненавижу их. Пошли отсюда, здесь холодно. Все оставшиеся уроки она сидела молча, почти не разговаривая. Только после того, как все ушли (даже дежурные решили сбежать едва ли не в обнимку с вёдрами и тряпками, лишь бы не встречаться с ней взглядом), я рискнул подойти к ней, сдерживая нервную дрожь. — Ты в порядке? — В полном, не волнуйся. Я просто… Это немножко выбивает из колеи, — засмеялась она, но карие глаза так и остались пустыми и остекленевшими. — Ты можешь идти на собрание комитета по физической культуре. — Почему ты… — да как ты можешь так реагировать, когда они показали, что они хотят сделать с тобой? — Ты правда ненавидишь всех мужчин? Накамура пробормотала, морщась, как если бы её накормили чем-то мерзким: — Потому, Мидорима, что я бы уже сошла с ума и поседела, если бы каждый раз, постоянно и методично возмущалась по поводу того, что они пытаются представить или хотеть то, чему никогда не быть. Я… не ненавижу всех, я питаю ко многим отвращение и с трудом терплю прикосновения, потому что всё в конце концов заканчивается одинаково. Картинка — развратная, отвратительная — мелькнула опять перед моим мысленным взором… Я тряхнул головой, чтобы сбросить глупое секундное наваждение. — Твоё дело. Я помочь пытался. — И я очень благодарна за то, что ты всегда заступаешься за меня, — её безжизненно-мёртвое выражение, которое пребывало на лице с того момента, когда она заметила журнал, сменилось нежным и столь доброжелательным, что я снова покраснел. Она такая хорошенькая, словно назло — сдерживаю все желания прикоснуться или… Или сказать что-то приятное, а она всё мягче и нежнее. Почему она так делает? — Я… Я тоже мужчина, почему тогда ты не презираешь меня? Ты же… — она перебила меня, схватив за руку и взволнованно забормотав: — Потому что ты не ведёшь себя отвратительно. Ты… Ты такой добрый и всегда держишься очень обходительно. Конечно, иногда ты бываешь очень вспыльчивым, но я и сама такая же, а ты… Ты, — она покраснела, опуская лицо и словно прячась за волосами. Мои пальцы приподняли рыжие завитки, чтобы можно было видеть её лицо. — Накамура. Посмотри на меня. У неё сейчас такой взгляд… Я понимал, что скоро начнут дрожать руки, потому что нежное расчувствовавшееся лицо хотелось сейчас обхватить ладонями, чтобы она не могла больше отвернуться. Посмотри на меня вот так ещё немного. Я… Я не буду домогаться и хотеть большего, просто смотри вот так, чтобы я запомнил. Маленькая рука обхватила мои пальцы, чуть сжимая, подрагивая. Я смотрел словно в замедленной съёмке: мои пальцы отпускают её волосы. Её пальчики переплетаются с моими, осторожно проскальзывают между ними, будто моя рука фарфоровая или хрустальная. Рыже-коричневые ресницы опускаются вниз вместе с бледными веками, оставляя острые тени, а мягкий чуть влажно блестящий рот касается тыльной стороны моей ладони, опаляя дыханием. — Спасибо, что делаешь это для меня. Больше… Я хочу больше. Ты словно смеёшься надо мной, пока я трусливо убегаю от тебя. Я бегу, прячусь, но ты снова находишь меня, преследуя яростно и невольно, потому что я не могу признаться тебе. Ты нравишься мне. Ты мне снишься, и ты такая красивая, когда ты смотришь на меня. Тёплый рот, который произносит моё имя, я хочу очертить пальцем и иметь возможность смотреть на тебя всегда, когда я захочу. Ты умна, чтобы посмеиваться надо мной, сильна и собрана достаточно, чтобы соревноваться со мной. Ты жестока, потому что ты одним видом своим издеваешься надо мной. Ты очень странная, потому что ты нежна со мной. Не как с другими, для них ты — рассудительное холодное существо без чувства такта. Это делает меня особенным в собственных глазах, ведь ты только со мной похожа на цветок, медленно разворачивающий лепестки навстречу солнцу. — Я не знаю, что делала бы без тебя, — твой голос заставляет меня дрожать. У меня из-за тебя трепещет внутри, будто я стеклянный сосуд, полный тех дурацких невзрачных бабочек, шуршащих жёсткими крыльями. Хрупкими, ломкими, бесполезными крыльями. Я высвободил руку, борясь с желанием впечатать девушку спиной в стену. Погладить мягкую кожу, сосчитать веснушки на лице, на шее… потрогать ключицы, такие же хрупкие, как эти глупые крылья. Обхватить руками, ощущая биение сердца — такое же неровное, сбивчивое, как моё? Чувствовать это нежное дыхание на моей шее, пока голова будет неистово кружиться, как в сердце урагана. — Я… Я тебя чем-то обидела? — твои глаза сейчас так удивлённо и растерянно смотрят, что я сам себя считаю чудовищем, потому что не знаю чем — расстроил. — Я… Мне нужно идти. Иначе ты будешь меня ненавидеть. Я обниму тебя, и ты начнёшь ненавидеть. Ты зря не боишься меня. Сумка ударила меня по боку, пока я чуть ли не бежал из пустого кабинета, в котором замерла и не двигалась девушка, которая мне безумно нравится. Собрания не было, кстати. К моему сомнительному счастью, глава комитета отменил все планы и вывесил объявление. Раньше этого заметить, увы, я не смог, но сдёргивать Такао с его собрания постеснялся и пошёл домой пешим ходом. Ужинать не хотелось. Мама расстроенно посмотрела на меня, попивающего чай за столом, но промолчала, когда я ушёл в гостиную, пока к Нори не пришёл учитель музыки. Пальцы дрожали на клавишах, но внутри всё словно раздирало на части, и хотелось кричать хотя бы через фортепиано, чтобы другие не поняли, не услышали. И не испортили то, что сегодня распороло моё сердце. Я не слышал, что я играю, в каком ритме. Я не замечал, ходили ли вокруг родные, пришёл ли учитель Нори. Я спрятал свой вопль в чёрных закорючках нот, выбивая каждый зашифрованный слог, мучительно пытаясь сказать и остаться неуслышанным и неузнанным. Ты мне нравишься, я не дотронусь до тебя и я не позволю тебе бояться меня. Я могу быть чудовищем, но с тобой я не буду им. Очнулся я, когда меня болезненно потрепал по плечу отец. Пальцы дрожали, а по щеке катился пот. Или не пот? — Что с тобой сегодня, сынок? Мама сидела в кресле, сморкаясь в платок. — Я уже забыла, что ты можешь так прекрасно играть, Шинтаро. Я… Почему-то мне хотелось, чтобы здесь сидела не мама, а она. Чтобы слёзы текли по её лицу, и руки дрожали, и глаза влажно мерцали. Чтобы можно было услышать от неё, что я хорошо играю. Мир действительно покачнулся, когда я увидел рыжую макушку, мелькнувшую в прихожей, и ноги потащили меня туда. — Ты… — глаза влажно блестели, а на щеках остались влажные следы. — Очень… Это было очень… — Что ты здесь делаешь? Ты правда пришла, ты здесь. Ты не снишься мне и не бред моего воображения. — Ты забыл мой конспект по английскому спросить, — тихо замямлила она, запинаясь. — Вот, это самый полный из всех конспектов в нашем классе, но Такао не давай, он любит схалявничать и взять чужие записи. И не давай свой карандаш, а то этот лентяй получит результат выше меня, и я убью его. Это… Всё, что ли? — Я… Я ненавижу фортепиано, — буркнула она, и у меня глухо стукнуло в голове. Ей не понравилось? — Почему? — Когда играют хорошо, я всегда начинаю плакать и не могу остановиться. Это… это смущает. — То есть, следуя твоей логике, я играл хорошо, если ты заплакала? — Ну… я ревела, как маленькая девочка, и не могла перестать, пока ты не закончил. Если тебя это утешит, то это значит, что ты превосходно сыграл, — сквозь поблёскивающие дорожки слёз улыбнулась рыжая. — Я пойду. — Я не смогу изучить конспект, это не моя система изложения, поэтому я не могу его принять. Ты… Может, задержишься и объяснишь пару тем? — я лепетал, как полный дурак, как маленький ребёнок, надеясь, что она останется ещё ненадолго. Может быть, мы попьём чаю вместе. Или она даже зайдёт ко мне в комнату, мы посидим наедине… — Я не могу, я живу с дурой, которая английский вообще не понимает, — фыркнула староста, покраснев до корней волос. Потом небрежно хмыкнула: — Если уж только ты меня поймаешь часа в четыре утра, тогда помогу. Четыре утра… Это рано, хотя мне часто не спится в это время, и я берусь играть в шахматы, как Акаши, сам с собой, перебирая партии, подсчитывая исходы и обдумывая шаги. Не самая трудная задача — подняться с кровати и съездить к ней, хотя далековато. Зато мы будем одни. Солнечное раннее утро и Накамура Акаге, щебечущая на английском — забавное, должно быть, сочетание. — Мне пора, правда, Шинтаро, — она улыбнулась шире, пальцами задев мои волосы где-то за ухом. — Я придумаю что-нибудь! Стоило ли говорить, что возле тёмных окон её дом я был в полпятого, нутром чуя, что она просто пошутила, а до меня не дошло. И когда в трубке послышалось сонное сопение и не то «Отвяжись», не то «Подожди», я только разочарованно вздохнул. Господи, эта женщина — точно моя судьба? Вот эта, сонная и заспанная, в короткой нелепой пижамке и гигантских мужских тапках, такая растрёпанная, что даже камикири не смог бы её постричь? Ты милая, хотел я сказать. — Дура, могла бы сразу сказать, что пошутила! — Не ори, болван, ты опоздал на сорок минут, и я задремала! Балда ленивая, сложно было встать пораньше, сам просился на репетиторство, идиотина! Розовый с золотом рассвет застал нас уже в оранжерее, и я понял, что точно завалю тест, если буду продолжать пялиться на прикорнувшую на моей руке Накамуру. А хотя… Подумаешь, тест.