You can't ever wake up.

Мне так сильно тебя не хватает, мальчик с татуировкой скорпиона. Последнее, что ты мне сказал, было: «Самое тяжелое во всем этом - оставлять тебя.»А самое тяжелое для меня теперь - ходить по этому проклятому городу. По городу, где каждая подворотня напоминает о тебе. Мы с тобой исходили весь центр вдоль и поперек. Вот здесь мы наперегонки бежали к фонтану, в котором купались, когда я закончил художественную академию. По этой улице мы шли, держась впервые за руки. И прямо тут, возле этого памятника, я впервые тебя поцеловал. Ах, как все тогда было неловко. Наши лица пылали, а ты понятия не имел о том, что должен делать. Таким я тебя и запомнил: наивным, неопытным и бесконечно прекрасным. Я так сильно по тебе скучаю. Ты подарил моей жизни смысл. В тебе, знаешь, был целый мир. Нет, не так. В тебе, знаешь, был мой мир. Я никогда не смогу забыть тот момент, когда раздался телефонный звонок. Звонила твоя мама. Буквально утром я уехал из больницы, потому что Линда сказала, что я должен хотя бы сходить в душ, а через пару часов тебя не стало. Меня, Фрэнки, меня даже не было рядом с тобой. И вот когда она позвонила, я как раз вышел из душа. С моих волос еще капала вода, когда я услышал: «Джерард, его, моего мальчика, Фрэнки, его больше нет.» Линда говорила что-то еще, но я не слышал, это стало для меня похожим на помехи на радиоволнах. Даже когда она положила трубку, подумав, что связь прервалась, я все стоял, прижимая бесполезный аппарат к уху. Я так ждал, пока она скажет: «Расслабься, я просто пошутила. Его выписали. Он уже едет домой.» Но она этого так и не сказала. Потом я смеялся, Фрэнки. Я хохотал до слез, когда понял,что все, тебя больше нет. Ты ведь знаешь эту особенность, за которую я себя ненавижу. Я всегда начинаю улыбаться, когда случается что-нибудь плохое. Ты всегда знал, что делать в таких случаях. Помнишь, когда умерла моя бабушка, я смеялся до истерики, а ты сделал из своих рук колыбель и качал меня так, пока я не стал беззвучно дрожать? Ты ведь помнишь, да? И вот, когда тебя не стало, некому было меня качать. Некому было гладить меня по голове, говоря банальные слова, от которых почему-то становится лучше. А потом, уже после смеха, перетекшего в истерику и океаны глупых слез, я, не с первого раза, конечно, встал с пола и поехал в больницу. С того момента я помню каждую секунду. Тогда уже началась предпоследняя стадия: апатия. Я просто, знаешь, оделся, завел машину, и через полчаса оказался в приемном покое. Мое лицо тогда ничего не выражало, в моей голове было пусто. Только по щекам катились слезы, которые вряд ли когда-нибудь прекратятся. Довольно сложно терять кого-то, Фрэнки. Особенно тебя. Есть такое чувство, которое очень тяжело описать. Тебе на грудь давит так сильно, будто ты находишься на дне океана, а вокруг ребер, кажется, идет металлический обруч, мешающий нормально дышать. И от этого удара, пришедшегося тебе точно под ключицы, немеют руки. Тогда-то ты и замечаешь, как много вокруг зеркальных поверхностей, отражающих твой распухший нос, красные глаза, спутанные волосы и серое лицо, абсолютно ничего не выражающее. Все, что я делал в тот день, Фрэнки, так это успокаивал твою мать, хотя сам нуждался в помощи. Знаешь, почему я это делал? Ну же, угадай. Нет? Потому что ты бы этого хотел. Я точно знаю. Потом я позвал твою маму переночевать к себе, но Линда решила ехать домой, чтобы сообщить твоему отцу, твоим друзьям и знакомым. Их у тебя было немало, ведь ты был таким общительным мальчиком. А я снова остался один. Тогда начались периодические приступы слез, сопровождаемые судорогами во всем теле. Я точно так же механически приехал домой, разделся, расстелил постель, беззвучно улегся и больше не вставал до того самого момента, как почтальон принес мне приглашение на похороны. На похоронах, к слову, было очень много людей. Я взял на себя ответственность помогать твоей маме принимать соболезнования. Десятки людей подходили ко мне со слезами на глазах, хлопали меня по плечу, обнимали, говорили что-то о том, как им жаль. Когда все они разместились, началась сама церемония. Фрэнки, сказать честно, ты был прекрасен. Да, ты был безумно тощим из-за рака, да, ты был мертвенно-бледным, да, под твоими глазами лежали синяки, которые просто невозможно замазать, но, черт, как ты был прекрасен. Ты лежал в простом черном гробу, на тебе был твой лучший черный костюм, а на твоем лице была легкая полуулыбка. Так только ты умеешь, ты сохраняешь серьезное выражение лица, но слегка поднимаешь уголки губ, невольно показывая окружающим своего внутреннего бесененка. Ты лежал с этой полуулыбкой на умиротворенном лице и казался таким спокойным, почти счастливым. К твоему гробу я подошел последним. Знаешь, что забавно? Я думал, мне будет страшно или больно от того что я вижу тебя мертвым, но мне все казалось, что ты сейчас сожмешь холодные пальцы, которые я держу в своей руке, откроешь глаза и как-нибудь напугаешь меня. Глупо, не так ли? Я наклонился к тебе, поцеловал такие горячо любимые, но уже бескровные губы, пробежался пальцами по выглядывающему из ворота твоей рубашки скорпиону и отошел, все еще не в состоянии воспринять происходящее как реальность. Знаешь, так бывает. Эмоциональное потрясение настолько велико, что сознание само тебя оберегает. Твой гроб уже закрывали крышкой, но мне все было мало. Я просил помедлить, словно хотел впитать в себя всего тебя, запомнить мельчайшие детали. Это безумие прекратила твоя мама, взявшая меня за руку. Вместе мы и пошли к яме, вместе бросили горсть земли вниз, вместе пропустили речь священника, запрокинув головы в небо. Фрэнки, ты очень любил смотреть в небо. Все время, сидя на нашей скамейке в парке, ты смотрел вверх, прищурив ореховые глаза. Ты всегда умел видеть что-то красивое там, где его просто по определению не могло быть. Ты всегда находил положительные стороны, даже в самых дерьмовых ситуациях с твоего лица никогда не сходила улыбка. Я до сих пор не понимаю, почему именно ты. Почему небесам нужно было забрать моего прекрасного, вечно улыбающегося мальчика? Ты изменил меня, Фрэнки, научил по-другому смотреть на вещи, но в этот раз я не понимаю, что хорошего может быть в том, что тебя больше нет рядом. Ты больше не спишь у меня на груди, забавно двигая кончиком носа, не ругаешься тихонько, опаздывая куда-нибудь, не дуешься на меня, по-детски подперев щеку кулаком, не переплетаешь пальцы, пытаясь сказать мне что-то важное. Всех твоих милых привычек, за которые я так сильно тебя люблю, их больше нет. Как и тебя самого. Тебя больше нет, Фрэнки. Надпись на твоем надгробии гласит: «И хотя ты ушел навеки, поверь мне, память о тебе осталась. Франклин Энтони Томас Айеро-младший.» Именно я настоял на том, чтобы тебя похоронили без даты. Я не знаю зачем, Фрэнки. Я глянул на надпись на надгробии еще раз, хотя давно уже выучил ее наизусть, поднялся с колен, отряхнулся, посмотрел в небо и прошептал: «Мне так сильно тебя не хватает, мальчик с татуировкой скорпиона.» Сегодня ровно год с того дня, как тебя нет. Ровно год с тех пор, как нет и меня. Прощай, Фрэнки. Я всегда буду любить тебя.