Художественная самодеятельность

Отец Александр Андерсон, паладин XIII-го отдела «Искариот», крутанулся на месте, уворачиваясь от вражеской пули, поскользнулся на собственных мозгах, взмахнул руками и тяжело хлопнулся на пятую точку. Враг его инфернально и обидно заржал. Андерсон улыбнулся смиренной улыбкой истинного христианина и показал торжествующему противнику раскрытую ладонь. Демонический хохот смолк. - Не может быть, - проговорил Алукард и медленно поднял руку к левому уху. Точнее, к тому месту, где совсем недавно у него было левое ухо. Удивленно посмотрел на окровавленные пальцы. - Может-может, грязный нечестивец, - ответил Андерсон, поднимаясь на ноги. - Ты продул пари. Кусок плоти у него на ладони задергался, как-то потек очертаниями и вдруг превратился в летучую мышь, которая незамедлительно тяпнула священника за палец. Андерсон рассеянно стряхнул ее на землю и раздавил ботинком. - Продул, - повторил Алукард. - Ну надо же... Ладно, папский прихвостень, на сей раз тебе повезло. Валяй, загадывай свое желание. Отец Андерсон задумчиво почесал скулу и вытащил засевшую в кости серебряную пулю. - Только, напоминаю тебе, клерикал, ничего такого, что заставит меня поступиться убеждениями или обязательствами перед Хозяином, - добавил Алукард. - Мы договорились. - Ну да, ну да, - отозвался Андерсон задумчиво. - Послушай, гнусный еретик, ты когда-нибудь играл в театре? Алукард снял очки, протер их и водрузил обратно на нос. - Где? - уточнил он. ... Отец Александр Андерсон прибыл в Лондон с миссией чрезвычайной важности: руководство в лице епископа Максвелла повелело ему приложить все усилия, чтобы сделать жизнь - и не-жизнь - организации "Хеллсинг" невыносимой. Однако, поскольку ни Ватикан, ни англиканское духовенство не отнеслись бы к этому заданию с должным пониманием, официально Андерсона направили курировать лондонский католический приют. Чем он с удовольствием и занимался в свободное от боевых действий время. Отец Андерсон любил детей и счастлив был вкладывать в их сердца огонь истинной веры, и первые месяцы его пребывания в Лондоне были совершенно безоблачны, но с приближением Рождества на горизонте сгустились тучи: в Сочельник приют традиционно устраивал званый обед для совета попечителей, и Андерсон внезапно обнаружил, что должен к этой дате поставить силами воспитанников рождественскую сказку. Сказку он написал, но далее столкнулся с непредвиденной проблемой: в его пьесе немаловажное место занимал Дьявол, а сыграть его было некому. - Видишь ли, кусок падали, - объяснял он противнику, - если бы я хотел изобразить зло повседневное, с которым моим воспитанникам придется ежедневно сталкиваться в транспорте или в очередях, то наш завхоз, мистер Скруджер, подошел бы для этой роли идеально. Но я хочу изобразить зло во всей его мерзейшей мощи - и вот тут мистер Скруджер несколько не дотягивает. А вот ты, пожалуй, сгодишься. - Сам-то чего не сыграешь? - спросил вампир. Улыбка его, пока он слушал священника, становилась все шире и сейчас достигла таких размеров, что не очень понятно было, почему его нижняя челюсть не падает наземь. - Замараться боишься, святоша? - Я, богохульная тварь, буду читать авторский текст, - ответил Андерсон. - К сожалению, чтобы играть Дьявола, я недостаточно зловещ. Ну, в общем, ты меня понял, упырь: завтра жду на репетиции. - Э, нет, ватиканский пес, - покачал головой Алукард. - Завтра я не могу, у меня задание. - В четверг? - Никак. Вообще на этой неделе я занят, у нас сейчас горячий период. Конец года, отчетность, сам понимаешь... - Вот так ты держишь слово, проклятый кровосос? - Слово я сдержу, Иуда, но не в ущерб рабочим обязанностям. Мы же договорились! - Хорошо, - кивнул Андерсон. - Генеральная репетиция у нас 24-го, в десять утра. И уж там-то ты будешь, отрыжка Вельзевула. - Идет, узколобый фанатик. Ну, до скорого. Алукард начал растворяться в тенях. - Нож верни, - напомнил отец Андерсон. - А? - Ножик, говорю, отдай, ошибка природы. - А! - Алукард с хрустом выдернул из груди освященный клинок и бросил его к ногам священника. - Прошу прощения, иезуитская скотина. - Не стоит, смердящий труп. Жду тебя на генеральной. Но на генеральную репетицию Алукард не пришел. Не появился он и в два часа дня, когда начали съезжаться гости - члены попечительского совета, а также епископ Максвелл, который в совет не входил и был приглашен на праздник в качестве "главного по английским католикам". А когда после обеда сытые попечители начали двигаться в сторону концертного зала - тут Андерсону стало окончательно ясно, что вечный враг его не только богомерзкая тварь, но и попросту сволочь. За кулисами происходили последние приготовления. Актеры в костюмах, бледные и сосредоточенные, повторяли свои реплики. Медсестра Мэри Хопкинс в последний раз проверяла работу прожектора. Мистер Скруджер закреплял на лысеющей голове красные рожки. Андерсон вздохнул. Мистер Скруджер был самым слабым местом в его постановке. Говоря по правде, отец Александр Андерсон не слишком-то жаловал жанр рождественских сказок. На его взгляд, истории, в которых разгневанный ангел никого не разил огненным мечом, не стоили того, чтобы показывать их детям. Но попечительский совет мог иметь по этому вопросу иное мнение, так что Андерсон в своей пьесе постарался придерживаться традиционной канвы. Холодная ночь перед Рождеством. Маленький Тимми дует на озябшие пальчики и поет печальную песню. Сквозь подернутое морозными узорами стекло он смотрит на праздник в богатом доме. Ах, как там тепло и хорошо, как сияет огонь в камине, какими яствами уставлен стол! Богатые дети поют веселую песню. Вот бы и меня пустили к ним, думает маленький Тимми. Внезапно появляется Дьявол. Он пытается соблазнить мальчика, предлагая ему всевозможные блага в обмен на душу. Но Тимми находит в себе силы сказать нечистому твердое "нет". Под свист зрителей посрамленный Дьявол уходит. Слышится прекрасное пение, к Тимми спускаются ангелы и отворяют перед ним двери богатого дома. Тимми и богатые дети поют финальную песню. Конец, чувствовал Андерсон, удался ему особенно. Дети на репетиции воспринимали его с поистине детской бесхитростностью, а взрослые, конечно, увидят подлинный смысл: мальчик предпочел умереть, но не утратить веры, и ангелы вознесли его чистую душу к Престолу... - Падре Андерсон, - раздалось у его локтя. Андерсон опустил глаза и увидел Джона Морригана, которому совсем скоро предстояло перевоплотиться в маленького Тимми. Выражение его лица Андерсону совершенно не понравилось. - Да, дитя? - спросил он. - Падре Андерсон, - повторил Джон, - я... Мне... У меня такое неприятное чувство в животе... Мне нехорошо. Наверное, пусть лучше вместо меня сыграет Генри, а, падре Андерсон? - Сын мой, - сказал Андерсон мягко, - я рад тому, что ты испытываешь страх сцены. Это означает, что душа твоя свободна от тщеславия. Но отринь сомнения! Всем нам надлежит без страха следовать тем путем, который уготовил для нас Господь. И не увиливать с этого пути, ссылаясь на больной живот. А кто будет увиливать от промысла Божьего, того на месяц лишат десертов. Хорошо, дитя? - Хорошо, падре Андерсон, - ответил мальчик, смиряясь перед волей Божьей. Внезапно глаза его округлились: - Падре Андерсон! - прошептал он, тыкая пальцем куда-то за спину преподобному отцу. - Падре Андерсон, кто... что это?! Андерсон развернулся, рефлекторно выхватывая из рукава штык... - Привет, христопродавец, - широко ухмыльнулся Алукард. - Я не опоздал? - Опоздал! - рявкнул Андерсон. - Почему ты не пришел утром, сатанинское отродье? - Я был на задании, - примирительно ответил вампир. - Но теперь, проклятый фарисей, я здесь и я готов. - Отлично, - кивнул Андерсон. - Вот текст, твои реплики подчеркнуты красным. Читай быстрее, мы сейчас начнем... Джон, мальчик мой, этот тот самый мой знакомый актер из ТЮЗа, о котором я тебе говорил. Не стесняйся его, дитя, и закрой, пожалуйста, рот. - Здравствуй, маленький Тимми, - сказал Алукард, глядя на мальчика сверху вниз. - Закрой рот. Я не лор, меня не интересуют гланды... - он сверился с текстом, после чего голосом настолько замогильным, что даже закаленный в борьбе со злом отец Андерсон ощутил некоторую тревогу, провыл: - Отдай мне душу, дитя! Присягни мне, отрекись от своего Бога, и тогда все леденцы мира будут принадлежать тебе... Скажи, богобоязненный маньяк, это ты сам сочинил? - Это пьеса для детей, - холодно ответил Андерсон. - Но не для умалишенных же? Или все-таки для них? Мальчик, закрой рот. - Короче, учи слова, - оборвал прения отец Андерсон и отправился сообщать мистеру Скруджеру, что тот возвращается на скамейку запасных. Ему потребовалось некоторое время, чтобы усмирить обуревающую завхоза гордыню. Потом малютка Энни Эттуистл, играющая ангелочка, попросила помочь ей надеть крылья. Когда наконец Андерсон вернулся туда, где оставил Алукарда учить текст, выяснилось, что тот текст не учит. Вместо этого он сквозь щелку в занавесе выглядывал в зрительный зал. - Готов, пародия на замысел Божий? - спросил Андерсон. Алукард повернулся к нему. Выражение его лица живо напомнило Андерсону лицо мандражирующего маленького Тимми. - Ты мне не сказал! - проговорил Алукард тихим и страшным голосом. - Почему, растлитель душ, ты мне не сказал, что в зале будет _она_? Андерсон понимающе кивнул: тот факт, что Интегра Уингейтс Хеллсинг является одним из попечителей приюта, двумя часами ранее потряс его самого до глубины души. - Ты обещал, - напомнил он. - Но я не могу, - возразил вампир. - Я не могу нести эту чушь про леденцы, если она будет в зале! Отец Андерсон нахмурился: увы, здесь у него не было возможности грозить отлучением от десертов. - Ты обещал, - упрямо повторил он. Плечи Алукарда опустились. - Обещал, - сказал он. - Будь ты проклят, мерзкий католик! Отец Андерсон обвел взглядом свою труппу. - Все готовы? - спросил он. - Тогда начинаем. Мисс Хопкинс, гасите свет, - он перекрестился и добавил: - В руки твои, Господи! Алукард вздрогнул, но от комментариев удержался. - Стояла ясная и холодная ночь перед Рождеством. Ледяные звезды сияли с неба, снежинки кружились в воздухе, а маленький Тимми устало брел по улицам в поисках крова и приюта... Авторский текст отец Андерсон читал из-за кулис. Он занял такую позицию, чтобы видеть и сцену, и - хотя бы отчасти - зрительный зал, и держал руку на пульсе представления. Пока что все шло неплохо. Маленький Тимми деревянным голосом отбарабанил положенные реплики и исполнил грустную песню, после чего прожектор осветил отгороженную часть сцены, символизирующую богатый дом. Сидящие там дети изобразили веселье - несколько натужно, но зато хоть никто не заплакал, как на последней репетиции. Была пропета веселая песня, и прожектор вернулся к маленькому Тимми. - Ах, вот бы меня пустили к ним! - произнес мальчик, удивительно лживым жестом прикладывая ладошки к груди... ... И тут прожектор начал гаснуть. Сердце отца Андерсона сжало недоброе предчувствие. Мисс Хопкинс напрасно пыталась деликатным постукиванием вернуть прожектор к жизни. На сцене воцарилась почти полная темнота, лишь маленький Тимми стоял на слабо освещенном пятачке. Воздух наполнился потусторонним шепотом и шорохами, какие-то тени заметались под потолком... А затем из тьмы медленно соткалась фигура в длинном плаще и широкополой шляпе. - Добрый вечер, дитя, - произнес низкий и безжизненный голос. Казалось, он доносится из могилы. Все внимание отца Андерсона было приковано к сцене, однако краем глаза он заметил, как в зрительном зале Интегра Хеллсинг начала медленно подниматься со своего места. Верный Уолтер коснулся ее руки, и она снова опустилась в кресло. - Мне кажется, дитя, ты замерз и устал, - продолжала мрачная фигура. - Ноги твои жаждут отдыха, руки посинели от холода. Ты так хотел бы найти приют, но все двери закрыты. Не удивительно ли, что в канун светлого праздника одни пируют и веселятся, а другие умирают на улице? Маленький Тимми не ответил. - Смерть твоя близка, дитя, - развил свою мысль страшный пришелец. - Я вижу ее. Завтра утром полицейский констебль найдет тебя в сугробе, холодного и бездыханного. Один младенец умрет в ночь, когда родился другой - это так забавно, не правда ли? - Нет, дитя, я вижу, ты не находишь это забавным, - продолжал он, не получив от Тимми внятного ответа. - Ты, верно, думаешь о жизни новой, жизни вечной, которую Он обещал всем вам в награду за ваши страдания? В таком случае мне жаль тебя, дитя, ибо ты подобен ослу, который из последних сил трусит за морковкой, подвешенной у него перед носом. Остановись, дитя, и спроси себя: почему Он заставляет тебя муками платить за то, что мог бы отдать тебе даром? Отец Андерсон в ярости заскрежетал зубами. Он должен, должен был предвидеть, что враг его попытается творчески развить пассаж о леденцах! - А теперь, дитя, послушай, что я скажу тебе. Я готов подарить тебе жизнь вечную и не потребую, чтобы ты для этого умер в мучениях и страхе. В отличие от Него я не жаден. Я наделю тебя бессмертием. Ты не будешь знать ни горя, ни страха, ни боли. Время утратит власть над тобой. Поколения обманутых рабов, присягнувших Ему, будут корчиться и умирать перед твоими глазами, ты же останешься сильным, здоровым, вечно юным и вечно живым! Лишь об одном я попрошу тебя, дитя: отрекись от Него! Отрекись, и станешь свободен от страданий и тревог! Отрекись! Ну же? Каков будет твой ответ? Одного взгляда на маленького Тимми отцу Андерсону было достаточно, чтобы понять: ответа не будет никакого. Дьявол произвел на несчастного ребенка слишком сильное впечатление. Тимми смотрел на него остекленевшими глазами, и не приходилось надеяться, что до конца спектакля он выдавит из себя хоть слово. В этот момент отец Андерсон не выдержал: ярость пастыря, на одну из овец которого покусился волк, соединилась в его сердце с яростью автора, чья пьеса подверглась несанкционированным изменениям. Не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, он выпрыгнул на сцену и крикнул: - Оставь этого ребенка, князь тьмы! Зал ахнул. Алукард широко ухмыльнулся и вытащил из-за пазухи пистолет. - Заставь меня, священник! - проговорил он. Несколько мгновений Андерсон колебался, нечеловеческим усилием воли удерживая себя на краю боевого безумия. Но тут Энни Эттуистл, ожидавшая своего выхода в противоположной кулисе - малютка Энни, которая первые шесть лет своей жизни провела в семье алкоголиков и знала доподлинно, как выглядит зло - выкрикнула: - Врежьте ему, падре Андерсон! Врежьте этому козлу! Священная ярость затопила разум отца Андерсона. Издав низкое рычание, он схватил в каждую руку по три ножа и ринулся в бой. Алукард захохотал. Воздух наполнился свистом клинков, грохотом выстрелов, топотом и сдавленными проклятьями. Враги наносили и отражали удары, стараясь попутно не наступить на детей. Хлипкие стены концертного зала ходили ходуном, с потолка сыпалась штукатурка и фрагменты аппаратуры. Отец Андерсон, получив сокрушительный удар в живот, рухнул на декорации богатого дома, обратив его в руины. Алукард, направляемый ответным апперкотом, смял и опрокинул сценический задник. Битва кипела. Зрители испуганно замерли. Добро и зло исступленно месили друг друга на сцене, и никому из присутствующих не хотелось попасть под раздачу. - Падай! - прошипел Андерсон, когда они на мгновение застыли в клинче посреди развалин, в которые превратились декорации. - Падай, кровосос! - Рано! - прошипел Алукард в ответ - и бой закипел с новой силой. Но, как и все в этом мире, в конце концов битва подошла к развязке - к счастью, прежде, чем ее оборвало бы обрушение потолка: точным ударом отец Андерсон отсек вражескую руку с пистолетом. Алукард зашатался и попятился, обильно орошая кровью первый зрительский ряд. - Ты победил, Назареянин! - проскрежетал он. - Ну, нанеси последний удар! Отец Андерсон осознал в этот момент, что у него закончились ножи. - Давай! - хрипел вампир. - Рази, клинок, вот грудь моя!.. Выхватив из-за пазухи увесистую походную Библию, Андерсон сильной рукой метнул ее через сцену. Библия с деревянным звуком ударила вампира по лбу. - А-а! - вскричал тот, упал навзничь и остался недвижим. Наступившая вслед за тем тишина практически оглушила отца Андерсона. Он огляделся - дети молча смотрели на него. Он посмотрел в зал - и встретился взглядом с отцом Максвеллом. Никогда и ни у кого еще Андерсон не видел таких выпученных глаз. - Дети, - промолвил он - и вдруг очень отчетливо понял, что разговаривает с ними в последний раз, потому что после _такого_ попечительский совет на выстрел не подпустит его к приюту. - Дети, - повторил он, сглотнув, - сегодня к нам пришло зло. Оно вторглось сюда в канун Рождества Христова. Оно омрачило наш праздник, оно разрушило наш дом и растоптало наши дары. Оно было сильно. Но теперь, - он возвысил голос, - оно лежит перед нами во прахе. Мы победили! Дети! Вскоре вам предстоит покинуть эти стены. Вы выйдете в мир, полный зла. Ваша жизнь будет полем битвы, полем вечного противостояния. И я хочу, чтобы, сражаясь со злом, сопротивляясь злу, вы вспоминали сегодняшний день. Помните: каким бы непобедимым ни казалось зло, с которым вы столкнетесь - оно не всесильно! Его можно победить. И вы его победите! С Рождеством! Он смолк и опустил голову. Гнетущую тишину нарушили аплодисменты - это, поднявшись на ноги, хлопала в ладоши Интегра Хеллсинг. Спустя секунду к ней присоединился Максвелл, а затем и весь попечительский совет поднялся с мест, аплодируя. Овация была долгой. - Позвольте еще раз поблагодарить вас, падре Андерсон, - проговорил председатель попечительского совета, на прощание пожимая священнику руку. - Знаете, я активно занимаюсь благотворительностью и в связи с этим вынужден посещать множество подобных мероприятий. Признаюсь честно, я уже смирился с мыслью, что тошнотворная карамельность - это единственный стиль, в котором можно выдержать такого рода пьесы. Но ваша постановка просто-таки вернула мне веру в этот праздник! Спасибо! Какая, право, жалость, что вы не познакомили нас с актером, который так талантливо изобразил Дьявола... - Увы, - отвечал Андерсон с непроницаемой улыбкой. - Ему срочно нужно было вернуться в театр. - Та-ак, - тем же вечером говорила Интегра, жуя сигару у себя в кабинете. - Значит, в самодеятельности выступаем? Алукард пожал плечами. - Проигранное пари, - объяснил он. - Долг чести. Разве я плохо смотрелся? - Нет, смотрелся ты хорошо, - признала Интегра. - Отлично смотрелся. Максвелла чуть кондрашка не хватила... Повисла пауза. - Так я могу идти? - уточнил наконец Алукард. - Иди, иди, - милостиво кивнула Интегра. И, когда подчиненный уже наполовину исчез в стене, добавила: - Тут из Ми-5 пришло сообщение, что все секретные службы должны поучаствовать в новогоднем капустнике для Ее Величества... Угадай, кто от нас поедет.