Кошелка

Взглядом Стаса можно вбивать гвозди — твердый, тупой, отчаянный. Именно так забивают гвозди в крышку гроба — знаючи, умеючи и чуточку играючи даже. — Прости, наверно, — говорит он. Катя кивает. Полякова, в принципе, сейчас словно вышла из тела, бродит где-то под потолком и смотрит на равнодушную себя со стороны. Бывший первый секретарь, кошелка в собственноручно связанной кофте, провинциалка с въевшимся в волосы запахом борща. С ярко-алыми губами, почти цвета переспелой клубники, от долгого — одного, но чертовски длинного — поцелуя Тихановича. — Гей — звучало не убедительно, — как-то без выражения признается Катя. Ей кажется, что даже если Стас и пришел, даже если поцеловал, ему дела до нее и нет. Гей и тот, кто ее не хочет — по сути, одинаково. — Наверно, — повторяется Стас, некрасиво вытирая губы тыльной стороной ладони. Они у него тонкие и всегда аккуратные, в смысле не обкусанные, как у Вани, к примеру. — Знаешь, Сергей симпатичный. Задница у него... Ну, ты понимаешь. — Ну, да, — кашляет Катя. Если бы она могла попасть в ситуацию хуже, то ее бы уже точно выключило — обморок и никаких проблем. Потому что Поляковой кажется, что в кому она впадет от неловкости и абсурдности ситуации через пару минут, не позже. — Только... — Стас вздыхает, не зная, как продолжить, — когда ты о Ване говоришь постоянно, хочется... Дурного хочется. — В смысле? — хмурит брови она, и Тихонович совсем неуместно замечает, что брови у нее выщипаны по-разному. — Сварить его в кипятке хочется, и чтобы ты только обо мне так хорошо говорила, вот чего хочется, — произносит Стас, хотя на языке спасительная чушь про брови. Катя улыбается слабо, пожимает плечами совсем чуть-чуть. Она вроде понимает, зачем такие вещи говорят. Но только перед ней тут Стас Тиханович. Она смотрит на его серый, идеальный плащ, расчесанные волосы, которые стрижены явно не в соседней комнате в общаге, и в голове звенит высоким фальцетом, спускающимся в жуткий, громоподобный бас — кошелка. — Я дочку в гимназию отдам. И на балет запишу, — сообщает Полякова и сосредоточенно смотрит на Стаса. Ему бы поежиться — девушки не говорят такие вещи просто так. Но Тихонович молчит, застывает, позволяя рассмотреть себя, как бабочку в музее орнитологии. — Ты ее готовить научи и улыбаться, — слишком громко затягивается воздухом Стас и это выдает его с головой, с потрохами, со всем чем только можно было подумать. — Гимназия и балет, — констатирует Катя и поднимается с аккуратно заправленной кровати. Стас остается сидеть на застиранном, когда-то красном покрывале и не видит, как тюбик французской помады, подарок Инги, отправляется в импровизированную мусорку из пол-литрового ведерка. Она выглядит глупо с ней на лице; дочка-балерина наверняка будет лучше.