Карма

Gaelic Storm – Black is the colour

Один говорил: нам до смерти секунда, — И молча второй шёл за ним. © Caelibem

Обычно жизнь идёт под откос и срывается с рельс, подобно огромному поезду тогда, когда это ожидается меньше всего на свете. И обычно люди не стараются втоптать самих себя в лужу зловонной грязи, а в своей основе пытаются из неё вырваться любыми возможными средствами. Моран, вопреки столь распространённому мнению, придерживался совершенно другой, разительно отличной позиции. То, что его поезд сорвётся в пропасть, он знал давным-давно, но даже и не пытался себя обезопасить, здравым рассудком понимая, что с таким машинистом, как Мориарти, ему в любом случае не собрать костей, и это исход, пожалуй, лучший, ведь Джим полумер в своей — и чужой — жизни не признавал. Последствия у него могли быть либо же радостными до колик в животе, либо же плачевными до судороги в пальцах — третьего не дано. Для Себастьяна Джим услужливо выбрал второй вариант, размозжив себе череп мелкокалиберной пулей. Обычно люди не втаптывают самих себя в грязь, вот только Моран придерживался другой, разительно отличной позиции, ибо ещё давным-давно понял, что случись что-то из ряда вон выходящее, он пошлёт ко всем чертям свою более-менее налаженную жизнь и запросто опустится на дно, выбраться с которого будет слишком сложно. А то, что выбираться ему не захочется, Моран тоже знал заранее. Правда, действительность оказалась хуже любых возможных представлений о ней. Моран предполагал и это.

***

Когда весть о том, что Мориарти совершил самоубийство, расползлась по всему городу, Себастьян пил на своей кухне чай. Сверлил пустым взглядом грёбаную стену и пил остывший чай, который Джим оставил после себя утром. — Ублюдок, — единственное, что вымолвил Моран, швырнув чашку в мойку, где она и разлетелась на осколки. Услышав звон, ему на момент подумалось, что ещё несколько секунд и этот чёртов симулянт и больной на голову откроет входную дверь и мурлыкающе, как ни в чём не бывало, громко заявит: «Сюрприз, дорогой! Как тебе мой спектакль? Видел бы ты глаза Шерлока, когда он увидел пистолет! Себ, я едва сдержался от смеха». Но он так и не пришёл: ни в эту минуту, ни на другой день, ни через неделю. А Моран ждал. Боялся уснуть, сидя возле порога с бутылкой виски в руке и выкуривая одну за другой крепкие сигареты, окурки которых валялись под ногами, как первый звоночек того, что Себастьян падает в свою личную пропасть. Пустота дома сковывала тело и присасывалась к мыслям, подобно пиявке, желавшей выпить кровь до последней капли. Иногда ярость захлестывала всё существо и убивала собой апатию — в эти моменты Себастьян бил стены и переворачивал весь дом в поисках чего-то, что могло бы помочь ему понять, какого хрена Мориарти поступил с ним именно так, как поступил. В исступлении он читал какие-то отчёты, проверял ящики и от а до я изучил содержимое компьютера Джима, но ни единого ответа не получил. Джим просто умер, просто застрелился, чтобы выиграть грёбаное состязание с грёбаным Шерлоком Холмсом! От правдивости этой мысли Морану становилось дурно, ведь в голове не укладывалось то, что у Джима не было запасного плана. У него, злодея-консультанта, всегда имелись в запасе планы А, В, С на любой случай жизни и поступить так глупо — о боги, застрелиться! — верх идиотизма и безумия. Странно, но всё, кроме веры Морана в непобедимость Джима как такового, доказывало, что тот умер на самом деле.

***

Похороны Джима прошли более чем скромно. Преступный мир, как бы он не уповал на своего гениального помощника в самых различных делах, сделать милость и прийти, чтобы почтить память усопшего просто-напросто побоялся: Себастьяна впервые за всё это время развеселила столь парадоксальная ситуация, которая для людей обыкновенных была бы плачевной, а ему же показалась весьма забавной. — Интересно, правда? Они опасаются тебя даже после смерти. Потрясающая репутация, ты мог бы гордиться, — стоя в полупьяном одиночестве, Себастьян смотрел на могильный камень и ухмылялся, будто лежащий под землей его слышит и усмехается в ответ. То, что комок в горле придавал голосу ещё большей хрипоты, Моран решил игнорировать. Какая уже, к чёрту, разница? После траурной церемонии Моран осознал, что прошлая жизнь потеряла значение, так же, как и его действия больше не имели смысла: он убивал людей ради Мориарти, он изредка улыбался ради Мориарти, он хотел жить и это тоже заслуга никого иного, как Мориарти. Всё, о чём бы ни думал Себастьян, с грубой злостью опустошая очередную бутылку, сводилось к единственному человеку, которого, по всей видимости, на земле больше не существовало. Про таких говорят «мир сошёлся клином», и раньше бы Моран рассмеялся над этим, вот только сейчас дыра в груди становилась всё шире от убийственно-медленного осознания реальности, в которую по какому-то идиотскому случаю он попал без возможности вырваться. Серые тона, разбавляемые ярко-алыми бликами, превратились в мутную, избитую тревогами черноту.

***

Два года без Мориарти длились неумолимо долго. Слишком часто дни приходилось запивать неразбавленным виски, слишком много мыслей бродило в голове. Не было ничего, но и этого было с излишком. Со смертью Джима Моран отошёл от дел, сумев замести за собой следы так, чтобы его не нашли. Благо, приспешники и прочий серый сброд и понятия не имели, где проживал таинственный мистер Мориарти, а уж тем более не могли и догадываться, что тот проживал не один, а в компании сурового на вид мужика, который имел репутацию не многим лучшую, чем сам гениальный консультант. Наверно, многие бы посмотрели на них искоса, узнав, что эти двое — геи, вот только и Джиму, и Себастьяну было откровенно похуй на чужие мнения в принципе. Им было хорошо вдвоём, а остальной свет имел значение исключительно потребительское и увеселительное. Оставшись один, Моран чувствовал на себе разрушение их общего мира, и время, сука, как писали какие-то идиоты в заумных книжках, не лечило ни на грамм. Время подбрасывало воспоминания, заставляло ночами упиваться вдребезги. Оно делало всё, что угодно, но только не лечило. Дом, некогда выглядевший весьма презентабельно, превратился в запущенную дыру — Морану лишь изредка хватало сил встать и прибрать весь тот хлам, который накопился за полмесяца, а то и больше. Себастьян не любил этого не потому, что был неприспособленным к чистоте и порядку, а потому что нужно было идти в грёбаный кабинет Джима и вновь смотреть на все его вещи, которые с момента смерти так и остались ожидать своего хозяина. Горло стискивало глухими, беззвучными рыданиями, которые никогда не находили своего выхода, опадая солью на сердце, и он спешно, нервно вытирал пыль с полок и буквально выбегал за порог кабинета, потому что дышать воздухом Джима без самого Джима было слишком больно. Слишком страшно. Слишком. Распорядок его жизни стал очень простым и лишённым насыщенности: примерно раз в два дня он выходил в супермаркет за новой порцией алкоголя, сигарет и какой-нибудь еды, чтобы элементарно не помереть с голода. Иногда Моран бродил по улицам, заходя в очередной бар, где просиживал до рассвета, смотря на лица людей, но не видя их вовсе. Почти ни с кем не общался — окружающие казались тупыми картонными персонажами, которые смеялись, плакали и делали что-либо будто по указке какого-то психопата-режиссёра, решившего снять фильм про отбросов, вообразивших себя разумной расой. Из всех населяющих эту сраную планету, Моран мог с уважением относиться лишь к проституткам, которых вызывал к себе домой на пару часов в те дни, когда было особенно сложно находиться одному. Моран уважал эти отношения, считая их по-настоящему честными: шлюха приезжает, берёт деньги, жарко трахает, изгоняя мысли из головы хоть на какой-то срок, и уезжает восвояси, превращаясь в дымку ночи. Всё честно: никто не лезет в душу, никто не лжет и никто не требует большего. Банковский счет позволял Себастьяну не заботиться о жизни, но не будь денег вовсе, он бы вряд ли смог сильно волноваться по этому поводу — жизнь, как таковая, шла в стороне, стараясь не приближаться к Морану, так же, как и он старался обойти её окольными путями. Ещё одни честные отношения, которыми он был доволен. Два года длились неумолимо долго, а яме, в которую упорно скатывался Себастьян, не было конца, и с каждым днём объятия непроглядного мрака всё сильнее стискивали горло скрюченными пальцами — Моран знал, что рано или поздно и этому настанет конец.

***

Рано утром, едва на горизонте задребезжал рассвет, распыляясь по небу бледно-серой дымкой, Моран усмехнулся. Джим любил рассветы. Он любил Джима. Затянувшись последней сигаретой и выпив несколько глотков горького бурбона, Себастьян вынес себе мозги мелкокалиберной пулей.

***

Джим вернулся через два дня, опоздав на два года. Едкая усмешка навсегда застыла на губах Себастьяна — наверно, и об этом он знал заранее.