Великое веселье

Примечание - глава получилась флаффная, но таков уж замысел. Развязка близка. - Знаешь, я никогда не любила весну, - говорит Эмма, сидя на корточках перед прудом в Тюильри и бросая в зеленую воду кусочки серого черствого хлеба, чтобы утки, которых теперь осталось совсем мало, могли подплыть и схватить их. На ней юбка, ботинки и толстый вязаный свитер. Волосы небрежно стянуты в хвост. Очень сыро и холодно, март в Париже слишком промозглый, слишком туманный для того, чтобы не желать сидеть в любой момент дня перед жарко натопленным очагом. Но даже у жен нацистов и даже у прославленных модисток почти не осталось дров - в оккупированном, погрязшем в слухах и предчувствиях городе приходится ломать старую мебель, жечь книги или за бешеные деньги покупать у жадюг из деревни тонкие связки полусырых щепок. - Правда? Регина сидит на скамейке, закинув ногу на ногу и выглядит старше, чем есть на самом деле... Сегодня что-то происходит внутри нее, что-то непонятное Эмме - будто она стала совсем чужой и незнакомой... Она довольно сильно похудела за последний год - черты лица обострились, стали как будто еще прекраснее, и в то же время ее лицо напоминало Эмме брошенный в разгар битвы королевский фрегат - его покинули величавые офицеры и бравые моряки, а флаг, гордо развевавшийся на мачте, болтался, как тряпка, лишенный поддержки морского ветра... Эмма видела это лицо искаженным от страсти, злым, веселым, грустным - но таким пустым и потерянным - впервые... И она задает себе вопрос - что же будет дальше с ними в этом непонятном мире, где все перевернуто с ног на голову? - А сейчас мне все кажется другим. И небо, и даже эти голые противные деревья. Неужели однажды появятся листья? Кажется, что этого никогда не будет, и все же я никогда еще не была так уверена в том, что весна придет, как в этом году... - Просто мы счастливы, - спокойно улыбается Регина, но глаза у нее грустные. Эмма бесконечно долго смотрит на нее. Как можно вообще говорить такое? Как у нее повернулся язык? Счастливы? И вдруг помимо своей воли она произносит, глядя на спокойное и светлое лицо Регины: - Я тебя люблю... А та, очнувшись от глубокой задумчивости, вдруг улыбается облегченно и грустно: - Я знаю, Эмма... Это не тот ответ, который ждет Эмма, но почему-то ее ни капли не оскорбляет, что Регина не признается ей в любви. Она видит - что-то мучает женщину, что-то не дает ей покоя, и она отряхивает ладони, подходит, садясь рядом, смотрит на профиль своей любовницы. Та закуривает дрянную сигарету - других сейчас нет - морщится, снимая с нижней губы прилипшую табачную крошку (опять забыла мундштук дома), потом внезапно говорит: - Ты когда-нибудь хотела детей, Эмма? И ее глаза - горькие, как шоколад, подсвеченный туманным светом тусклого солнца, падающего отвесно на город сквозь кисею туч - пронзают Эмму насквозь. - Да. Да, конечно. И сейчас хочу... А что? К чему этот вопрос? - Если честно, - холодно говорит Регина, глядя на свинцовую воду, - я вообще никогда не понимала смысл выражение "материнская любовь - самое святое на свете чувство"... Да, мать обязана любить своего ребенка, но ведь, как ни крути, как ни пытайся уверить себя, что вы - одно целое, твой ребенок никогда не будет частью тебя, твоим продолжением... Он будет другим человеком, он сможет прожить без тебя, и в конечном итоге, он может даже ненавидеть тебя, презирать, хотя если бы ты вовремя сдвинула ноги, его бы вообще не было... - Ты ужасно неправа. Ты так говоришь, потому что у тебя нет детей... - Ну, конечно, - сухо бросает Регина и не глядит при этом на Эмму. Эмма не понимает, к чему все это говорится, она садится рядом и с каким-то страхом смотрит на свою любимую, а та вдруг поворачивается и произносит безразлично, будто констатируя факт: - Ты ошиблась... У меня есть дети, Эмма. У меня сын, его зовут Генри. Генри Миллс. Ему одиннадцать лет, и он сейчас в Америке... Я отправила его туда сразу после родов, чтобы он вырос, не зная, ни кто его мать, ни какими делами она занималась... А еще больше я не хотела, чтобы он стал как его отец... Она не смотрит на Эмму, и хотя та, не скрываясь, хмурит брови, пытаясь осмыслить всю эту ситуацию и понять, как к ней относиться, продолжает говорить все тем же приподнятым, нарочито небрежным тоном, будто играет роль в спектакле... - Он ничего не знает обо мне... Моя мать... я много лет не общалась с ней, я ненавидела ее за то... в общем, она разрушила мои отношения с одним человеком, и я прекратила с ней общаться... но потом я забеременела... в 30-ом году я только начинала свою карьеру, и ребенок... он мог поставить под угрозу все - положение, которого я с таким трудом достигла, уважение ко мне... а его отец... он был высокопоставленным чиновником... естественно, женатым... Эмма с трудом выдохнула... Регина говорила вещи, которые с трудом укладывались в ее голове. Многочисленные любовники, о которых судачил весь Париж, распутная жизнь Регины - все это отступило на задний план, когда Эмма почувствовала, что Миллс принадлежит ей - душой и телом... Но так ли это было? Принадлежала ли она ей по-настоящему? Эмма никогда не интересовалась прошлым своей возлюбленной, не задавала вопросов, не искала подвоха в ее словах, не лезла в душу... А теперь, открывая ей тайны, не хотела ли Регина сказать этим, что Эмма ошибалась, закрыв глаза на богатый опыт той, с кем делила постель и общий грязный секрет? - Он сказал, что ребенок не нужен ни мне, ни ему, а если узнает его жена и начальство, то ему конец... Уговаривал меня сделать аборт... Я согласилась и пошла в Марэ, нашла там какую-то грязную улочку, где жила акушерка - старая грязная бабка с немытыми руками... Но когда она сказала мне, как будет делать аборт, я испугалась... И сбежала... Я не хотела, чтобы она лезла в меня своими грязными руками, скоблила изнутри... И я решила рожать... Эмма против своей воли берет из рук у Регины истлевшую сигарету - та почти не курила, только вертела ее в пальцах, подносит к губам остаток, затягивается - горький дым режет горло, но она мужественно сдерживает слезы, подступающие к глазам... - Я долго держалась - пока не появился живот. В марте тридцать третьего я оставила эскизы своей помощнице Мадлен, чтобы она дошивала заказанные платья и уехала якобы на Ривьеру. На самом деле, я жила на ферме в Эльзасе, где и родился Генри... жила под псевдонимом, продав все драгоценности, чтобы вызвать из Америки свою тетку, оплатить ей проезд, а еще чтобы Генри ни в чем не нуждался... Моя тетка Анжела, она воспитывала меня и единственная писала мне о том, как они живут. Она и забрала Генри - я назвала сына в честь моего папы... Эмма молчит. Услышанное как будто должно ее шокировать, но шока нет - только странная жалость к Регине, смешанная с горьким сознанием своего бессилия... Для нее нет пути назад - она любит Регину, а любовь прощает все, все терпит и всему верит. И, даже попытавшись найти в себе долю осуждения, Эмма не сможет прекратить встречаться с Региной, любить ее и желать, как никогда никого не желала... Поэтому она выбрасывает окурок и тихо говорит: - Он знает о тебе? Регина качает головой, и видно, что ей больно говорить об этом. - Он думает, что его мать умерла. Так решила Кора... Кора - это... - Твоя мать... - перебивает Эмма, и это не вопрос. - Да. Она сказала - я воспитаю его, обеспечу ему будущее и сделаю из него члена нашей семьи, но только при условии, что он никогда не узнает, кто его мать. Я не хочу, чтобы Генри всю жизнь нес на себе клеймо сына шлюхи... Эмма тянется к Регине, пытается положить руку ей на колено, но Миллс порывисто встает, высоко подняв подбородок и сунув руки в карманы пальто. - Не нужно, - она словно говорит не с Эммой, а с этим застывшим под слоем тонкого тумана прудом, сонными утками и полнейшим оцепенением обезлюдевшего парка. В это сырое утро только они с Эммой нарушают его тишину негромкими голосами. - Я давно смирилась, что он не знает обо мне ничего и не хочет знать... думает, что меня нет... Главное - что он жив и спасен из этого ада... Эмма хочет встать и обнять Регину, но что-то удерживает ее на скамье - какая-то сила, вероятно, исходящая от Регины - та не хочет жалости, понимания, любви - сейчас не хочет. Сейчас она хочет выговориться... Проходит несколько минут в молчании, а потом женщина оборачивается. Глаза ее горят каким-то странным огнем. - Ты замерзла? - спрашивает она. Эмма мотает головой. - Нет. - Пойдем ко мне? - тихо спрашивает Регина, и в ее вопросе не просто вопрос - гораздо большее - ты принимаешь меня такой? - Конечно, - отвечает Эмма, вставая. Она не колеблется. ______________________________________________________________________ Почти май, и они встречаются чаще - Робина опять забрали на какое-то строительство, Густав целыми днями пропадает в Управлении, и Эмма легко может уйти из дома под осуждающим взглядом Мэри Маргарет, чтобы оказаться на Парламентской улице. За окном весна, лето обещает быть непривычно жарким, и, кажется, все уже привыкли к оккупации, к тому, что все так и будет - словно это самый обычный узаконенный и обыденный филиал ада - евреев жгут в душегубках, немцы ходят по Елисейским полям, а Эмма с Региной ложатся в одну постель при малейшей возможности... И за окном май 1944-го года... Регина последнее время все более странно себя ведет - она непривычно бледна, и ее все время как будто что-то мучает. Вот и сейчас Эмма лежит рядом, голова Регины на сгибе ее локтя, дыхание касается бока и подмышки, и это еще одна разновидность ласки. - Скоро все будет кончено, - вдруг говорит Регина. Эмма открывает глаза. - Неужели ты и вправду так думаешь? - Конечно, - Регина молчит, потом слегка отстраняется. - Мартин говорит, дела совсем плохи... Имя Гау режет Эмму как ножом - хотя любовница и утверждает, что с ним все кончено еще год назад, но Эмма знает - периодически Регину видят в обществе Мартина, и он кажется таким же влюбленным, как и раньше, только вот Регина на все ревнивые подколки Эммы отделывается поцелуями и смехом - дескать, какие глупости, мне нужна только ты... Но Эмме уже достаточно того, что Регина ложится в постель с мужем - почему-то про себя и Густава она благополучно забывает, а вынести еще связь с Гау она не сможет никогда. И поэтому, видя, как помрачнело ее лицо, Регина скользит рукой по груди, словно бы мимоходом, обнимая, но даже легкое касание заставляет Эмму вздрогнуть от удовольствия. И, не дождавшись ответа, переводит тему: - Ты как наркотик. С каждым разом мне нужно все больше. - Но это все твое. Эмма качает головой. Регина приподнимается, смотрит на нее и касается пальцами щеки. - Это все твое. - Нет. Нет. Не мое. - Что с тобой? Эмма отворачивается, но по щекам бегут горячие полоски. - Почему ты плачешь? - Я не могу так. Молчание. Регина сидит, закусив губу, потом кивает, как будто она давно знала, что этот момент настанет. - И что ты предлагаешь? - Ничего. - Я ведь… - Я просто не могу так. - Как – так? - Я все время думаю о тебе. Я хочу просыпаться утром и видеть тебя. Я хочу, чтобы ты была рядом. Я не могу видеть тебя так мало. Неужели ты не понимаешь? - Я понимаю… Эмма встает и начинает одеваться. Регина берет ее за руку, тянет обратно на постель. - Постой. - Может… может, нам лучше прекратить это? Может, я смогу забыть об этом? Регина притягивает ее к себе. - Ты не сможешь. Не сможешь. Никогда. - Господи, зачем я приехала в Париж, зачем познакомилась с тобой, зачем, зачем? Она целует ее руки. Душная темнота за окном. Очертания белых скомканных простынь. И два нагих тела в причудливых позах – извивающиеся, безумствующие среди осуждения и бессилия. - Давай на следующей неделе сходим куда-нибудь... - Куда? - В кафе, например. Я хочу посидеть с тобой в кафе, я хочу погулять по набережной. Давай? Пока все это еще возможно, пока они варят желудевый кофе, в который кладут прошлогодние желуди и каштаны, пока по Парижу еще не ударили бомбы... Эмма улыбается и запускает пальцы в мягкие волосы Регины. Притягивает ее к себе и сладко, долго целует, целует так, как будто она никогда раньше этого не делала, но мечтала об этом всю жизнь. Она и не знала, что бывают такие поцелуи – когда после него трудно снова набрать воздуха в легкие, когда все тело начинает дрожать. - Хорошо, пойдем. Это ведь безопасно, да? Как хорошо, что ты не мужчина... Регина редко смеется, но сейчас как раз такой случай... _______________________________________________________________________________ В среду идет дождь. Витрины залиты им, словно слезы бегут по лицам продавцов и манекенам. Впрочем, это не мое сравнение, кто-то уже так говорил, кто-то сравнивал дождь со слезами, много раз. Постоянно хочется спать. Эмма стоит под козырьком какого-то подъезда и безучастно смотрит на пенистые ручьи, бегущие по мостовым. Невдалеке мальчишки бросают камни в мутную воду Сены. Внезапно кто-то останавливается перед ней. Она поднимает голову. Молодой офицер, лет двадцати, в форме СС, под зонтом, лицо худощавое и приятное, а на щеке - косой шрам от штыкового удара. Эмма замирает. - С вами все в порядке, фройлян? Она молчит, парализованная страхом и непонятным предчувствием беды. - Фройлян? - Что? Что вам нужно? - Эмма прочищает горло, пытаясь подавить приступ паники. - Мне? - Он удивлен. - Ничего, просто я увидел, как вы стоите, я понял, что вы немка, и мне показалось, вам плохо... Вы опустили голову... Как будто вам плохо... - Со мной все в порядке, - Эмма замечает Регину, идущую под огромным зонтом по противоположной стороне дороги, вдоль парапета. Регина тоже видит ее и проходит мимо, даже не остановившись. - Я в порядке, лейтенант, - уже тверже говорит Эмма, пытаясь улыбнуться. - Я жду подругу... - А, понятно. - Он прикасается пальцами к фуражке. - Простите за беспокойство. - Да ничего, ничего. Вам спасибо... Но он уже не слушает, а, широко шагая, уходит под дождь. Совсем мальчик. Интересно, а его сердце стонет по кому-нибудь так же, как и мое? А он вынужден ходить здесь, под дождем, вместо того, чтобы лежать с ней рядом, обнимать ее и чувствовать себя счастливым. Она смотрит в ту сторону, куда ушла Регина, но там пусто. Набережная, залитая дождем, безлюдна, даже мальчишки убежали. Эмма, забыв про зонт, выбегает на мостовую, растерянно озираясь, не зная, в какую сторону кидаться. Она почти плачет - завтра вернется Робин, а это значит, больше не будет их одиночества в особняке на Парламентской улице, их шепота, который для Эммы звучит как самая сладостная музыка, поцелуев, сводящих с ума своей полновесностью и откровенной жадностью... Не будет ничего, только глупая физиономия Густава и злобный профиль Мэри Маргарет, корпящей над очередным блюдом - иногда она напоминает Эмме ведьму, которая колдует над дьявольским зельем... Внезапно боковым зрением она видит Регину, выходящую из-за угла. Эмма бросается к ней, теряет туфлю, бежит, спотыкаясь в лужах воды, подбегает, берет руками голову Регины и целует. Они целуются под барабанную дробь о жестяные трубы, и вкус этого холодного дождя смешивается с их вкусом, и ледяные капли на горячей коже Регины сводят Эмму с ума, и они уже ничего не видят вокруг. - В Таджесс? – шепчет Эмма. - Пошли. Если консьерж и был удивлен тем, что они пришли в среду вместо четверга, да еще и вместе, они все равно этого не заметили. Они начинают целоваться еще в коридоре и хохочут, потому что ключ в дрожащей руке Регины не попадает в замок. Но вот наконец они в квартире. Эмма берется за мокрый пояс плаща Миллс, смотрит ей в глаза. - Там, на мосту… Ты была такая красивая. У меня сердце сжалось. - Почему? – улыбается Регина. - Я представила себе, что не знаю тебя. Что ты не моя. Что я не имею права подойти к тебе. Регина закидывает руки ей на плечи. - Но ты имеешь право, - шепчет она, касаясь губ, - на что угодно… Она целует мокрую впадину у горла, слизывает блестящие капельки воды. - Ты замерзла? - Немного. Пошли в ванную? Они идут в ванную. И руки скользят по гладкому животу, они целуются под струей воды, ласкают, смеются от счастья, опять целуются. Будем же благоразумны, и оставим их в тот момент, когда Эмма опускается на колени перед Региной и, запрокидывая голову, смотрит ей в лицо. - Сходили? - Что? - Погуляли? Регина улыбается. __________________________________________________________________ Четверг, и они сидят в кафе. Опять дождь, опять плачут манекены в витринах магазинов. В кафе тихо, несколько парочек, бармен в белой рубашке протирает заплеванную стойку грязной тряпкой. - А ты до меня с кем-нибудь... мм... ну, из женщин...? – смущенно спрашивает Эмма. Обе пьют кофе, тот самый, с привкусом прошлогодних желудей и каштанов, которые теперь составляют основу хлеба, муки и даже кофе... - Не поняла? - У тебя были… ну… женщины? Регина качает головой, глаза ее улыбаются. - Знаешь, я никогда не задумывалась об этом, - говорит Эмма, - я даже не подозревала, что могу… Я вообще не верила, что такие вещи бывают. - Как это? - Меня никогда не привлекали женщины, и я не верила, что кого-то, то есть какая-то женщина может любить женщину. - Что же тут такого? По-моему, женщина – это самое прекрасное творение во Вселенной. На нее можно просто любоваться, как на картину или статую в музее. Я одела сотни красивых женщин, можешь мне поверить, я знаю, о чем говорю... - Ну, это не то. - Почему же не то? Разве ты не способна оценить красоту заката, картины, обнаженного тела, будь оно мужское или женское? - Но ведь... - Эмма понижает голос, наклоняясь к столу. - Это страшный грех... В глазах господа и людей... Это противоестественно... Регина смеется, и даже самим этим смехом возбуждает Эмму, заставляет ее дрожать от вожделения. - Зачем же, Эмма? Ты ведь не можешь всерьез так думать, правда? Кому и как мы делаем плохо, если любим? В бога я не верю, ты знаешь, а что до людей... Она ведет рукой вокруг себя. - Посмотри на мир вокруг нас. Люди убивают и мучают себе подобных, прикрываясь красивыми словами и мнимыми законами, творят ужасные вещи, настолько ужасные, что твой бог бы содрогнулся, увидев их, а ты говоришь мне о грехе? Разве может быть это грехом? Ее нога, точнее, носок ее туфли, касается ноги Эммы. Девушка вздрагивает. Такой она Регину еще не видела - карие глаза горят огнем, на полных губах - легкая улыбка. Улыбка искусительницы. - Когда ты целуешь меня, - шепчет Регина. - А я обнимаю тебя и целую в ответ, грех ли это, если нам обеим хорошо? Когда ты касаешься меня, проникаешь в меня... разве это грех, если мы обе теряем голову и растворяемся в этом? Эмма дрожит. Ей кажется, что ее грудь просто взорвется от неведомых чувств, а тело расплавится от огня, который может зажечь только один человек - тот самый, покусывающий губы, улыбающийся горькой и грешной улыбкой. Ресницы Эммы опускаются, она мотает головой. - Я все время думаю об этом. - О чем? - Кто я. - Почему? - А что? Вот я смотрю на тебя, и мне кажется, для тебя все так просто. Ты будто и не мучаешься. Мы вместе уже больше года, но кто мы друг другу - ты замужем за Робином, я - за Густавом, и нет выхода, нет спасения, и что будет с нами дальше? Что произойдет дальше? Внезапно она замечает, как изменился взгляд Регины. Вот уже больше года эта женщина с темными волосами, с глазами цвета корицы, уверенная и прямая, всегда говорящая так, что невозможно понять, шутит ли она или серьезна, делит с ней, Эммой, самые сокровенные и счастливые моменты жизни, но сейчас Эмма чувствует, что перед ней сидит незнакомка. - Ты не права, - мягко говорит Регина, но глаза ее остаются глазами незнакомки. - Не права? Я мучаюсь. Я постоянно, каждую минуту мучаюсь, думаю – почему это случилось со мной? Что я такого сделала Богу, ведь столько лет я жила,…и… я даже не знала, что вообще можно так чувствовать, понимаешь? Я… - Эмма понижает голос, - я никогда не думала о женщинах, зачем же? Зачем? Регина, оставаясь незнакомкой, вынимает сигарету из пачки, не глядя на Эмму. Она делает это так медленно, что девушке кажется, будто время тянется по капле, и все: люди за окном и люди в кафе – движутся в том же замедленном темпе, что и сама Эмма, неотрывно следящая за тонкими пальцами Регины. Потом Миллс поднимает голову. Эмме приходит в голову, что вот так она выглядит в своей обычной жизни. Что-то есть в глазах ее возлюбленной такое, чего Эмма боится. Какой-то намек на то, ЧТО может совершить эта женщина, будучи на грани. В ее глазах есть глубина, в которую Эмма боится заглядывать, там есть уголки, куда она не хочет заходить. - При чем тут Бог? – спрашивает Регина надменно, - послушай, все то, что ты говоришь… Просто… Ты любишь меня. А кого любить – не мы выбираем, а за нас выбирают. Так случилось, что мы встретились. Она понижает голос до шепота и наклоняется. Эмма чувствует, как мучительно сжимается ее сердце. - У нас есть особняк на Парламенской улице и моя квартира. Никто у нас не отнимет это, - шепчет Регина, - никто никогда не отнимет это у нас. Чего ты еще хочешь? - А что дальше? Что будет потом? Ведь это же не может продолжаться вечно. Ничто не продолжается вечно… Регина откидывается, смотрит в окно, потом – на Эмму. У нее очень ясные и спокойные глаза. - Потом ты разлюбишь меня. Следует пауза, а затем Эмма громко смеется. Сидящий за соседним столом юнец в щегольском костюме - явно сынок богатого нациста - поворачивается и смотрит на нее. Регина не видит его. Эмма машинально возвращает взгляд, продолжая смеяться. Спустя пару секунд она понимает, с каким восхищением молодой человек наблюдает за ней, и резко осекается. - Я – тебя? Да я с ума схожу по тебе. Я только о тебе и думаю. Разлюбишь… Если бы… Регина поворачивает к ней бледное лицо. - Ты уйдешь от мужа? -Что? - Ты говоришь – все изменить. Хорошо. Уйди от мужа, скажи ему, что ты будешь жить со мной. И родителям скажи и подругам, богатеньким немочкам, Руби фон Ульбах, например. Скажи им, что ты развратная женщина, лесбиянка, что ты притворялась столько лет, что теперь ты хочешь сказать правду. Ты готова?! Лишиться всего? Всей твоей жизни? Потерять мужа, уважение, свободу? Оказаться в лагере? Ты знаешь, что делают с такими, как мы? Их отправляют в лагерь, нашивают на одежду розовый треугольник и все презирают их даже больше, чем евреев и цыган... Эмма качает головой. - Это невозможно... Я не пойду на это... - Вот именно, - жестко улыбаясь, говорит Регина, - и однажды тебе придется выбирать между всем миром и мной. И, будь уверена, ты выберешь весь мир, а не меня. Потому-то я и сказала, что ты меня разлюбишь. Эмма касается ее руки. - Но ты и есть весь мир, - тихо говорит она, - разве может быть что-нибудь без тебя? Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза. Потом Регина отрывает взгляд и снова закуривает. Эмма чуть улыбается. - Кстати, я хотела бы увидеть лицо Густава, если бы он узнал о том, что мы с тобой... - Что? - Ну... делаем это... Ты и я... Он, наверное, упал бы в обморок... Но Регина не отвечает на шутку. Регина не смотрит на Эмму. Ее лицо наполнено внутренней болью, и внезапно девушке становится опять страшно, потому что ей мучительно видеть эту боль. Потом Регина поднимает голову и улыбается. - Мы никогда не сможем быть вместе, Эмма. Ты знаешь это, и я знаю. И не нужно делать вид, что это не так, и придумывать то, чего быть не может. Ничего никогда не будет. И скоро все кончится, и это тоже известно и тебе, и мне... Наступает пауза, во время которой Эмма смотрит на Регину, а потом порывисто качает головой. - Все совсем не так плохо. Регина молчит, тихо улыбается, и Эмме уже кажется, что сейчас она скажет - прощай, но женщина бросает на щербатый стол горсть мелочи, а потом говорит тихо. - Пойдем ко мне. Робина не будет до ночи... С тихим щелчком отпирается дверь, и Эмма внезапно понимает - она последний раз входит сюда. Очень темно, силуэт Регины, озаренный светом единственной лампы на лестнице, маячит впереди, в темной прихожей. Эмма бросается вперед, обхватывает ее руками - только не отпустить, не дать уйти, урвать хотя бы еще один раз, еще одну минуту счастья. - Постой, - шепчет француженка, но не сопротивляется. - Постой, у нас еще много времени... Эмма нехотя отрывается от нее, смотрит вниз - с сапог натекла лужа воды. В квартире тихо и пусто, и только дождь барабанит по подоконнику. - У меня есть для тебя сюрприз, - улыбаясь, говорит Регина. - Снимай пальто и иди на кухню. Словно оглушенная, Эмма повинуется этому тихому, навсегда околдовавшему ее голосу, вешает пальто на крючок и следует по коридору, ощупывая стену рукой. Чиркает спичка, и темная кухня озаряется светом - последний приказ коменданта был не включать ночью освещение, и хотя мало кто понимал этот приказ, Эмма и Регина знали, что он означает... Регина подходит к Эмме, держа что-то за спиной. - Закрой глаза, - говорит она мягко. Эмма послушно закрывает глаза, слышит щелчок, а затем к ее носу подносят что-то, пахнущее безошибочно узнаваемым запахом... Он пронзает ноздри, вкрадывается в мозг и окутывает все тело... - Кофе? - пораженно спрашивает она, распахивая глаза. - Да, - смеется Регина, демонстрируя Эмме маленькую жестянку с кофе. - Тот самый, алжирский, помнишь? Которым я поила тебя в первый раз... Когда ты пришла... Помнит ли она? Твое смуглое бедро в вырезе халата... Тонкие пальцы, держащие сигарету... Насмешливые карие глаза... И чашки, те самые чашки-крохотульки... - Я помню чашки, - выпалила Эмма. - Я тогда впервые пила кофе из таких смешных чашек... Регина хрипло смеется, касаясь ее щеки. - Садись, Эмма. Я сварю его, это последний настоящий кофе во всем Париже. И налью его в настоящую большую чашку, чтобы ты смогла насладиться им как следует. - Нет, я хочу из той... из той, что и в первый раз... И когда уже они пьют божественный кофе - последний во всем Париже, а может, и во всем старом свете, Регина вдруг спрашивает: - А почему у тебя нет детей? - Я еще слишком молода. - Да? А сколько тебе лет? Эмма улыбается, ставя чашку на стол. - Подумать только, ты спишь со мной уже целый год и не знаешь, сколько мне лет. - Не кричи так. - Дурочка, здесь никого нет. - Плевать. Так сколько? - Мне всего лишь тридцать, в отличие от тебя, старушка мадам Миллс. Регина бросает в нее обгоревшей спичкой, но Эмма уворачивается, смеясь. - И зрение стало сдавать, да, дорогая? Француженка молчит, но взгляд ее в колеблющемся свете свечи кажется бездонным. На губах играет улыбка. Эмма резко перестает смеяться, подходит к ней, смотрит в глаза, а потом опускается на колени. Расстегивает несколько пуговиц на платье, обнажает гладкий живот и припадает к нему ртом. Регина прижимает ее голову к себе. Эмма поднимает лицо, Миллс обхватывает его ладонями. Она улыбается. - Не останавливайся. - А я и не собиралась. Она целует живот, одновременно пытаясь расстегнуть платье до конца, и Регине приходится помочь ей в этом, Эмма обнимает руками бедра, вжимается в них лицом. - Ты дрожишь. - Я всегда дрожу, когда ты прикасаешься ко мне. - Да? - Я бы узнала твои руки из миллиона. - Поцелуй меня. Она целует. Регина распускает тяжелую светлую копну волос Эммы, зарывается в нее лицом. Подставляет шею ненасытным поцелуям, глубже проникает пальцами в волосы любимой. Эмма спускается ниже, стягивает с нее комбинацию, потом чулки. Ласкает грудь, проникает рукой между ног. Регина задыхается, обхватывает ее руками. Они с трудом добираются до кровати; два горячих тела прижимаются друг к другу, соски соприкасаются, ноги Регины раздвинуты, язык скользит по влажным губам, руки вцепились в покрывало. И еще долгое время в комнате слышатся только стоны и шепот. Подкрадывается вечер, он обволакивает, затягивает окно, в котором нет света, обнимает двух женщин, сплетающихся в объятии, мягко убаюкивает. Накрапывает легкий дождь. - Тебе пора, - шепчет Регина, очнувшаяся от мимолетного сна. Ее палец на ощупь находит губы Эммы, скользит по ним, снова и снова. - Я не хочу уходить... - Скоро придет Робин... - Когда мы увидимся еще раз? Молчание. Долгое, такое долгое, что Эмма встает, начинает одеваться в темноте, а Регина все молчит, и тишина становится все более невыносимой... - Так когда? - Не знаю... Теперь не знаю... Эмма взрывается: - Что ты скрываешь от меня? Почему молчишь? Почему не хочешь сказать мне, что мы больше никогда не встретимся? Ведь поэтому ты пригласила меня сюда сегодня? Поэтому ты поила меня своим чертовым кофе? Отвечай! Щелкает спичка, и Регина зажигает лампу, озаряя комнату, заполненную старинной мебелью, и свое прекрасное обнаженное тело. Ее волосы взлохмачены, губы вспухли от жадных поцелуев, и вся она как греческая богиня, вставшая с ложа любви. Она сидит на кровати, протянув руку к столику, прикручивая фитиль лампы, и Эмма с мучительным желанием не может отвести взгляда от покачивающейся груди, темного соска, нежной впадины подмышки... - Да, - спокойно говорит Регина. - Мы больше не сможем видеться, Эмма. - Но почему? Из-за Робина? Из-за меня? Я что-то сделала не так? Эмма, полностью одетая, стоит, упираясь руками в кровать, ее трясет, и она долго ждет ответа, пока, наконец, француженка, глядя прямо ей в глаза, не говорит: - Нет, Эмма, дело не в тебе. И не в Робине. Дело в том, что я беременна... И Эмма, пока еще не осознавшая до конца, что происходит, выпаливает первый пришедший ей в голову вопрос: - От кого? И сама не узнает свой голос. - Это ребенок Гау, - говорит Регина.