Я боюсь

— У тебя руки пахнут пряной вишней, — Клинт взял Наташу за руку. — А у тебя убийством и смертью, — она посмотрела в его глаза. — Где ты был? — Убивал, — он отвел взгляд на рваную льняную штору, где по краям висели нитки, вылезшие из орнамента. — Я верю, — Наташа посмотрела на перепачканные кровью и грязью ботинки Хоукая. — Ты сердишься на меня? — он попытался заглянуть в её медовые глаза, но она сразу же отвела их в сторону. — Ты знаешь, что нет. — Сердишься, но я не могу вырваться из этой западни, — он обнял её за плечи, так нежно, насколько мог. — Я лишь пешка, марионетка в играх опытных кукловодов. — Ты сам можешь быть кукловодом, королем на ладье, кем угодно. А ты пресмыкаешься, — Наташа вырвалась из его объятий. — Не могу иначе. — Можешь, я ведь смогла, — девушка отвернулась от Бартона. — Мы можем убежать. — Нет, не можем, кто мы для друг друга? Мы не друзья, мы даже не любовники, мы просто снимаем эту квартиру на окраине Техаса, Наташа. Зачем бежать с человеком, который чужой тебе. — Я чужая, — как заклинание произнесла Романова. Она посмотрела на столик, где стоял свежезаваренный кофе. Клинт Бартон очень любил черный колумбийский кофе, а особенно пить его из маленьких, узорчатых, кофейных чашечек. — Надо же хоть иногда чувствовать себя королевой Великобритании, — говорил сокол, а потом вспоминал, что англичане предпочитают чай, но он всегда находил, что ответить: — У всех стран бывают свои недостатки, — шутил Хоукай. Наташе всегда было смешно наблюдать со стороны, когда огромная „машина с мускулами“ берет маленькую чашечку с византийскими цветами и золотой тесемкой на ручке. Он садится прямо, точь-в-точь, как короли и выпивает залпом этот терпкий напиток. — Да, сожители, — тихо-тихо произносит Наташа и, взяв куртку, выходит из квартиры. „Прекрати, Наташа, в любовь играют только дети“, — она смахивает непрошеную слезу, которая скользит по её румяной щеке. «Я еще и краснеть успеваю перед ним. А кто мы друг другу? Друзья? Нет, прошла та пора, когда мы были друзьями, потому что находились у друг друга в долгу. Любовники? Никогда не будем. Так что нас держит рядом друг с другом? Съемная квартира? Такое ощущение, что это последняя квартира, которую можно снять в этой провинции. Но нет, ему она нравится, хоть стены обшарпаны и диваны покоцаны, старый рояль больше не заливает комнаты нашей квартиры красивыми сонетами Моцарта. Да и мне эта квартира дорога, я уже привыкла к виду на стройку века. И почему я не ухожу? Разве держит только квартира? Нет, он держит, как собачонку, которую он подобрал промозглым, дождливым, осенним вечером. И он так часто врет, нет, конечно, когда он приходит с „поле боя“, то извиняется и спрашивает: — » Наташа, ты не злишься?“. Я, конечно же, отвечаю „нет“, но все нутро выворачивается, а душа кричит — „Ну, за что, Клинт, за что?“». А иногда, когда я решаюсь выйти из этой квартиры, не боясь, что за первым поворотом в меня полетит граната, или же кто-то приставит холодное дуло пистолета к моему виску, а может и подкрадутся так незаметно, что я даже не успею увидеть мантию смерти, я выхожу на улицу, где душит затхлый воздух захолустного городка, так, что сосуды лопаются в глазах, бреду к своей любимой полуразрушенной площади и фонтану, у которого разбиты все края и вода ржавая. Он идет за мной, еле слышно, не спеша, думает, что я не вижу. Я не вижу, я чувствую, чувствую его прожигающий взгляд сквозь темные очки. И почему я не брошу этот городок? А так хочется почувствовать свежий бриз Средиземного моря, смотреть на лондонские закаты сквозь пелену дождя, кушать вату в Диснейленде, пить пиво в барах Германии, но нет, я здесь, здесь, где нет нормального электричества и с водой напряженно. „Ты, Клинт Бартон, именно ты, держишь меня“. С этими мыслями Наташа бродила по своей площади, наматывая круги вокруг разбитого фонтана. Когда-то величавые чаши фонтана были нежно-песочного цвета с кристально чистой водой, а сейчас это ржавые волны воды и отколотые края. „Надо уходить, Наташа, это не может продолжаться вечно. Ты не мама, а он не твой сын, чтобы справляться о его здоровье и волноваться о том, что где-то он поранил руку или разбил коленку. Всего понемножку“. — Где ты была? — спросил сокол, когда Наташа переступила порог квартиры. — Ты знаешь, где, — кинула девушка и потянулась к чемодану. — Ты куда? — Мы чужие, агент Бартон. Поеду смотреть рассветы в Испании, а закаты в Чехии. — Европа, значит, — он улыбнулся. — Я не хочу тебя отпускать. — Хватит, — Наташа сразу же прекратила складывать вещи. — Мы чужие, помнишь свои слова, которые сказал час назад? Ты минус, я плюс. Ты черное, я белое. Ты камень, я ножницы, Клинт. Пора прощаться. — Но как… я буду без твоего кофе?  — Тут есть кофейни. — Я буду голодать, — рассмеялся мужчина. — Мы и так на сухом пайке. — Вдвоем веселее есть сухой паёк. — Ты справишься. — А как же чемпионат Италии по футболу? — Посмотришь один. — А как же фонтан на площади, он совсем загнется без тебя, Наташа. Каждое слово Клинта больно отдавалось в левом предсердии, боль была глухая, словно сердце вырубали топором. — Мы давно рассчитались по долгам, Бартон. Пора и честь знать. — Я влезу в новые долги. Давай влезем. — Извини. — Но я… — Ты… — Я не хочу тебя терять, Наташа. — Не убедительно, Сокол, — она улыбнулась. — Это правда, — в его глазах проскользнула скорбь об утраченном времени. — Я не хочу тебя терять. Я боюсь, — он обнял девушку. — Не уходи, я прошу, а то чайник сломается, и электричество насовсем исчезнет, — Хоукай провел ладонью по её волосам. — А я боюсь, боюсь, что однажды ты уйдешь на задание и больше не вернешься. Знаешь, я так боюсь этого, — по щекам заструились соленые капельки горечи. — Если ты будешь приходить в этот дом, то я всегда буду возвращаться. Я обещаю, — он прижал девушку к себе еще сильнее, чтобы чувствовать её биение сердца. — Я обещаю.