How soon is now

Восьмая глава, по сути – финал, но литературные каноны девятнадцатого века, обещанного читателю в названии, и, надеюсь, проступавшего время от времени из смога первых манчестерских глав, не допустили бы подобной концовки. Изысканно-уродливая, лицемерно-целомудренная, добротная и дотошная Викторианская эпоха не приемлет недосказанности и оборванных сюжетных линий. Она осудила бы и автора и героиню, а наиболее ожесточённой критике подвергла бы стиль письма. Эмансипированная часть британского общества, возможно, оценила бы основной посыл, но даже её покоробил бы суховатый тон, отрывистый и переменчивый слог, местами затянутый, местами скупой до грубости. Наш герой, показанный преимущественно человеком своего времени, не нуждался в эпистолярных виньетках. Возможно, его вполне устроило бы послание предельной лаконичности, даже состоящее из одной единственной строчки, в которой не было бы ни слова о той, другой женщине. Вообще ни слова, только лондонский телефонный номер. Или героиня была права насчёт него, он действительно проживал параллельно как бы две жизни, и так его часть, которая принадлежала к другому миру, другой эпохе, втайне рассчитывала на что-то в стиле дамских альбомов, французских романов, «письма Татьяны». Ах, нет, здесь он бы меня не понял. Даже если бы и знал, сделал бы вид, что не понял. Застёгнутый на все пуговицы типично викторианский персонаж, который глубоко тронул женскую душу, но в решающий момент так и не коснулся женской руки. Автор полностью отдаёт себе отчёт в претенциозном дурновкусии последней фразы, если не всего абзаца, и утешает себя лишь тем, что это в некоторой степени отвечает духу тяжеловесной мелодрамы позапрошлого столетия. Если бы автор задался целью выдержать стиль, он был бы ещё более многословен и в лучших традициях британской прозы довёл бы эту историю если не до полного романтизма, то до абсурда точно. История не закончилась бы в Визжащей Хижине спустя три года после описанных здесь событий, хотя автор не посмел бы существенно отступить от канона, как не позволил себе зачеркнуть канонное «Всегда». Остались бы и разодранное горло, и залитый кровью пол, и даже «Look at me». Хижина бы сгорела. Тело не нашли. А в один прекрасный день знойного или не очень лета в доме на Тисовой улице раздался бы телефонный звонок. Трубку сняла бы женщина средних лет – не слишком привлекательной наружности, но всё-таки по-своему интересная. Во время разговора она часто поджимала бы губы, иногда улыбалась, и, разумеется, накручивала бы на палец прядь волос. Но автор не берётся заглядывать так далеко в возможное будущее наших героев. Как и они, автор живёт в основном прошлым, иногда – настоящим, и вместе с ними переживает, когда настоящее внезапно мучительно затягивается, зависает в воздухе, замирает в верхней точке. Итак. Чтобы отсрочить наступление утра, Снейп твёрдо решил основательно напиться. Паб Watergate встретил его с распростёртыми объятиями. Всё было совершенно обычно. Официантки сновали, огибая столики, бармен протирал весь вечер один и тот же бокал грязным полотенцем. Всё было отлично. Все на своих местах. Угловой столик оказался занят, и Снейп расположился у стойки – в противоположном конце от Уилкинса, но остаться незамеченным не удалось. Поджер Уилкинс знал Снейпа почти всю его жизнь, помнил «совсем ещё сопляком» и на правах старшего товарища вёл себя с ним по-свойски. На приветствия и пустопорожние вежливости не разменивался, зрил в корень и сразу переходил к сути: – Где же твоя подружка, Снейп? – Отвали, Подж. Будь человеком. Нет у меня никакой подружки. – А та девица, с которой ты был вчера? Вы ведь встречались лет двадцать тому назад. Как там её зовут… Эванс? – То была другая Эванс. – Да нет же. Я её узнал. – Говорю тебе, ты ошибся. Я встречался с её сестрой, а Петуния – просто знакомая. – Хм. Может быть, это ты ошибся… двадцать лет назад. Была пятница, вечер живой музыки. В глубине задымлённого зала расчистили место под микрофонную стойку. На импровизированную сцену вышла немолодая скромно одетая дама оперного телосложения: – Всем приятного вечера. Меня зовут Мередит. Я исполню старинную американскую народную песню «Little sparrow». У неё был чудесный, совершенно особенный тембр, искупающий и внешность, и акцент. Соme all you fair and tender ladies, Take warning how you court your men… Но что-то не клеилось. Аккомпаниатор долго подстраивал гитару. Воспользовавшись паузой, Поджер пересел поближе к Снейпу, чтобы удобнее было его донимать: – Где она сейчас? – Кто, Петуния? Не знаю. Наверное, уже в Лондоне. – Это вряд ли. Движение поездов сегодня приостанавливали. Вроде как авария на путях. Или потасовка. Я сам толком не в курсе, весь день тут проторчал. Но ребята говорят, в городе с обеда чертовщина какая-то творится! Необъяснимые погодные явления, страсти всякие. Сидни утверждает, что встретил мертвяка на нашей улице. Да это бы ладно – ты знаешь Сидни, он после пинты-другой и не такое выдаст. Я сам не поверил. Но потом ещё очевидцы стали стекаться. Такого от них понаслушался – уписаться можно! Уилкинса понесло. Снейп молча курил. – Жаль, ты всё пропустил. Под вечер народу набилось – не протолкнёшься. Все, конечно стресс снимали, ну и, это самое, слухами обменивались. Бармен-то наш, Тони, поди, годовой запас скотча распродал. Вскоре уже и те, кто здесь с утра безвылазно, про нечисть плели, будто видели воочию. Я, конечно, тоже подключился. Как новый человек заходит, я ему всё в подробностях, и от раза к разу оно только краше и живее выходит. Я рассказываю – мне наливают. Мне наливают – я дальше заливаю… А потом я, это самое, отлучился – отлить, ну и… застрял, в общем. Почки, что ли, проверить… Коновал-то наш подлатает меня, как считаешь? Он ещё супружницу мою пользовал, да так она и не выкарабкалась. Ну, ты помнишь… Хорошая была баба. Верная. Слушай, а может, это Рози из «Пурпурной дымки» меня чем наградила? Ты знаешь что, Снейп, ты лучше больше в «дымку» не ходи. Уилкинс тараторил без умолку. Северус слушал с непроницаемым видом. – Короче, минут десять меня не было. Возвращаюсь – будто рубильник какой повернули. Тишь да гладь. Народ сидит смурной. Все молчат. Потом разбредаться стали. Точно и не было ничего. Тот парень, который меня угощал… киваю ему на свой стакан, а он смотрит как баран на новые ворота… Ну я чего – я ничего. Кстати, Снейп, ты сегодня, это самое, при деньгах? – Обойдёшься. Ты и так уже хорош. – Ну… ладно, я к чему веду-то. Раз поезда задерживали, может, она и не в Лондоне ещё? Подъезжает только. Так ты её перехватишь. Точно! Возьми мою машину. – Да на твоей колымаге я не то что до Лондона – до ближайшего сервиса не дотяну. Хочешь, чтобы я помог отбуксировать её на свалку, так и скажи. – А лучше поехали-ка вместе. Нет, ты только представь: вот сидит она сейчас себе в купе, всматривается в темноту за окном, о тебе думает: «Прощай, мол, Сева, сукин ты сын, никогда я тебя больше не увижу». И тут мы! Догоняем поезд, я за рулём, ты высовываешься из машины, кричишь ей: «Э-э-ва-анс!» Романтика… Чистый голливуд! – Дурак ты, Подж. Придётся всё-таки купить тебе выпивку, чтоб только заткнулся. – Нет, я серьёзно! Не отмахивайся. Я и дорогу короткую знаю… Снейп улыбнулся своим мыслям: – Помнишь моего отца? – А то! Старина Тоби. Знатный был выпивоха. И человек интеллигентный, о пролетарской революции трындел – заслушаешься. Начитанный, сволочь… – Вот-вот. Папанька, знаешь ли, любил цитировать Уильяма Болито – журналист местный, тоже коммунистами бредил. «Самая короткая дорога из Манчестера, – говорил он, – это бутылка джина». Снейп жестом подозвал бармена, чтобы тот наполнил стакан Уилкинса, и повернулся, наконец, к сцене. Американка пела очень хорошо. Негромко и проникновенно, без тени напускной грусти, присущей многим британским «fair and tender ladies». Незамысловатая мелодия убаюкивала, а слова баллады были так просты и наивны, что доставали до сердца: I wish I was a little sparrow And I had wings, and I could fly I'd fly to the arms of my false true lover And when asks, I would deny.