Панацея

Маленькая прокопчённая баня встречает своих посетителей весьма радушно; если бы она иллюзорно предстала в облике человека, то обязательно бы визгливо рассмеялась — так по-домашнему, — встретила их оживлёнными жестами, означающими не то приветствие, не то простую сердечную радость. Но сейчас Иккингу нет до этого дела; ему неважно, попросту безразлично. И Иккинг чувствует внутри неприятный холод. Ощущение нарастает и становится до невозможности мерзким. Иккинга морозит. Ему кажется, что любая, даже самая важная в мире вещь потеряла всякий смысл. Сказочная феерия подошла к концу… Иккинга морозит. Вопреки тому, что горячая вода обжигает тело, словно трепещущее драконье пламя. А затем мягко окутывает волной теплоты, которая будто шепчет голосом ветра, и скорбного моря, и золотых шершавых листьев. Иккинг недовольно ёжится — руки покрываются глупой гусиной кожей. Он тщательно старается выкинуть все мысли из головы, стиснув челюсти так, что желваки начинают играть на щеках, но с негодованием вздыхает, осознав, — горесть ещё сильнее захватывает его в свои сети. Иккинг закрывает глаза. В бане царит немой полумрак: лишь тускло алеют угли из жаровни. Здесь Астрид чувствует себя уютно; она будто отгорожена от внешнего мира невидимой неприступной стеной. Здесь, в этой деревянной лохани с высокими бортиками, она ощущает себя… нужной. Здесь, рядом с ним. Она нужна ему. Сейчас. Сейчас?... Астрид с упоением вдыхает густые клубы пара, от которых на щеках проступает яркий румянец, а на лбу собираются маленькие капельки пота. Вода ласкает её тело как шелк, одурманивая легкими, едва ощутимыми прикосновениями. Астрид подтягивает колени к лицу и наблюдает, как светлые кудри плавают в воде вокруг плеч, подобно ядовитым змеям. Воздух становится слишком влажным. Астрид жарко. Иккингу холодно, словно в Нибльхейме. Он до боли сжимает кулаки, зажмуривает веки, пока не начнут перед глазами свой причудливый танец белые мутные пятна. Во рту появляется резкий металлический привкус. Иккинг готов выскочить из этой проклятой лохани и заорать во всю глотку. Иккинг готов заорать во всю глотку, но не может — изо рта не врывается ни единого звука. Ужасная мысль сама всплывает в сознании, словно покойник, и острым кинжалом убийственно вонзается прямо в сердце… У него ничего не получится. Он никогда не оправдает его надежды. И руки готовы, будто инстинктивно, взять воображаемый лук и натянуть тетиву — это уже как страшный сон, забытый кошмар. Иккинг в отчаянии поднимает нефритовые глаза и тут же тонет в бездне голубых, как в бушующем океане. Он видит в них собственное отражение: бледное измученное лицо, мокрые тёмно-рыжие волосы, спадающие завитками на лоб, впалая грудь, глубокие тени под глазами — Иккинг с горькой усмешкой понимает, что выглядит ну… “не очень”. Слишком многое ему пришлось недавно пережить. И… ещё придётся. Астрид смотрит на него почти жалостливо, упрямо-нежно. Она готова биться об заклад, что уже-не-ребёнок сейчас расплачется. Астрид становится неловко и как-то печально: молодому парню выпало на долю безропотно нести тяжёлое бремя великих обязанностей. Ему нужна — просто необходима! — поддержка. Астрид начинает дышать часто-часто — к горлу подступает тугой комок, а сердце болезненно сжимается. Нет, Астрид не хочет быть по-настоящему взрослой. Взгляд Иккинга отрывается от её прозрачных глаз и скользит ниже. Лебединая шея, мерцающие белизной точёные плечи, выпирающие косточки ключиц и часто вздымающаяся грудь — у Иккинга перехватывает дыхание. Эта девушка — его невеста, — посланница Одина, валькирия, опутавшая неземными чарами его душу. И Иккинг уже не может понять точно; Иккинг вообще что-либо перестал понимать. Задыхается ли он от поселившегося внутри немого восторга или от страха ещё одной потери? Потерял отца. Чуть не потерял друга. Иккинг зажмуривается снова… неужели ему предстоит потерять и её тоже? Астрид протягивает Иккингу мыло. Она разворачивается спиной; Иккинг едва касается её намокших волос, задумчиво перебирает пальцами пряди. Каскадом золотых нитей они струятся по белоснежной спине и так напоминают локоны русалок; тех, что своим дивным голосом очаровывают моряков, а потом… Иккинг придвигается ближе: мягкими движениями, напоминающими водную лёгкую рябь, намыливает её волосы цвета пшеницы, которую так любит ласкать солнце. От мыла пахнет неуловимо-приятно, чем-то далёким и сладким; диким, словно вольным ветром. Мыло. То самое, которое отец привёз из гордой Византии. Этот запах… Иккинг шумно выдыхает, еле сдерживая крик. Мыло выскальзывает из его рук и с глухим стуком ударяется о дно лохани. Сверкающие брызги разлетаются во все стороны. Иккинг начинает всхлипывать. Совсем как ребёнок, потерявшийся в чужеземных краях и тщетно пытающийся разглядеть в толпе хоть одно знакомое лицо. Но Иккинг ни на что уже не надеется; у него в груди огромная, глубокая рана, из которой потоком хлещет тёплая кровь. Астрид осторожно берёт его ладонь и прижимает к своему лицу. От юношеских рук пахнет свежим пергаментом, красками и ещё чем-то очень родным и нужным. Правда, Астрид так до конца и не понимает чем, да разве это имеет значение? Она трётся щекой о его ладонь; пальцы Иккинга задевают её губы, и он кожей чувствует неровное дыхание. — Я не смогу, — слабый с хрипотцой голос звучит в тишине, будто громоподобный вой горна. — Он был уверен в тебе. — Всё равно. Я… — Иккинг запнулся, — не он. — Ты нашёл мать. — Спустя двадцать зим… Астрид судорожно сглатывает. Она разворачивается так резко, что вода мгновенно поднимается и выплескивается за край бортика, растекаясь по земляному полу маленькой лужицей. Когда губы Астрид плотно прижимаются к его губам, внутри рождается новое приятное ощущение, уже такое знакомое. Астрид чувствует во рту солёный вкус слёз. Сердце у Иккинга колотится, будто кузнечный молот. Даже сейчас, когда дома ждёт любимый брат, а небеса рады принять его, укутав в облака-сугробы, точно в одеяло; когда нашлась, наконец, мать, которую все считали покойной… боль и страх не отступают. Даже сейчас, когда рядом его панацея. Иккинг жадно впивается поцелуем в её губы, покусывая их и чувствуя терпкий привкус крови на языке. В свете каменной печи тело Астрид кажется отлитым из золота. Мысли Иккинга, словно рой пчёл, кружатся в неистовом темпе, думать становится тяжелее: она красивее, чем богиня Фрейя, жена Ода. Астрид откидывается назад на край лохани: из её груди вырывается слабый стон. В ушах звенят всплески воды и рваные мужские хрипы. Иккингу хочется попробовать каждый дюйм её тела, и он почему-то свято верит, что оно очень сладкое на вкус. Иккингу хочется насладиться её присутствием. Иккингу… много чего хочется: стремительно ворваться в глубину её возбуждённой, опьяняющей плоти; довести себя до апогея. Астрид хочется уколоться о его короткую щетину; Астрид хочется истошно закричать, завыть. Астрид хочется обхватить Иккинга за шею крепко-крепко и больше не отпускать. Иккинг с трудом вылезает из лохани и заворачивается в купальную простыню. Он шарит по скамейке руками — в бане стало совсем темно, — подбирая чистое бельё. У самого выхода Иккинг замирает и несколько секунд тупо изучает пол. Затем хлопает дверью — от этого звука Астрид будто пробуждается от многолетнего сна. Вода давно остыла, угли слабо тлеют, не давая света. Астрид утыкается лицом в колени и перестаёт дышать. Он идёт выполнять долг, брать под защиту свой народ и улетать на закатах далеко в небо вместе с другом, отдыхая от повседневной суеты. Астрид потеряла его. В попытке зашить его глубокую рану Астрид совершенно случайно и безнадёжно увязла в густом иле. Холодная вода пробирает до костей. Астрид плачет.