"Звук лопнувшей струны"

В тишине, прерываемой изредка покашливанием, скрипом стульев и постукиванием карандашом по столу, Ася слышала звук, который – и она была в этом абсолютно уверена – не слышал более никто. В голову шумной толпой врывались мысли. Они следили, оставляли после себя грязь и ощущение чего-то неправильного и неуместного, перебивали друг друга, вносили сумятицу в голову, и, в общем, мешали жить. Такое происходило, пожалуй, уж слишком часто: иногда Ася не могла заснуть от этого кошмарного топота, и она уходила гулять на всю ночь. Но сейчас экзамен, сейчас ты никуда не уйдешь и не исчезнешь, хоть и очень хочется, так что сиди на своём месте, пиши критическое сочинение об абсурдизме Эрдмана и потихоньку сходи с ума. А ещё губы невероятно требуют табачного дыма. И поцелуев. Настолько сильно, что Ася проснулась от своих мыслей, и ей пришлось приложить немало усилий, только чтобы не закричать от горя. Экзамен по литературе – не то место, где можно было бы давать волю своим чувствам. Хотя это, безусловно, было бы очень красиво, сойти с ума на глазах у той, кого любишь больше жизни. - Гаврина, не спите, пожалуйста. По рядам проносится легкое нервозное хихиканье; Ася рассеянно кивает и не отводит взгляда от рук Надежды. Она снова слышит этот звук и впервые понимает, что значит лопнувшая струна у Чехова; «руки у Надежды, - думает она, - абсолютно классические, длина пальцев и кисти примерно одинаковое, отчего пальцы не кажутся ни слишком толстыми, ни чрезмерно худыми… А ещё ногти по корень отстрижены, и заусенцы на сантиметр обгрызаны». Совершенно не руки преподавателя, но Асю они завораживали. Сотни и сотни тысяч мыслей роились в голове, претендуя на звание единственно верной. Одни призывали её прямо сейчас встать и уйти, куда-нибудь далеко, куда не достанут ни друзья, ни родители, другие – сосредоточиться на заданиях и, бога ради, не смотреть, не глядеть на её руки, не вспоминать умный, слегка с ехидцей, голос… Это было сложно, практически невозможно, но Асе каким-то чудом это удавалось. Она не была лучшей ученицей по предмету Надежды – и ещё бы, когда ты весь урок посвящаешь тому, что рисуешь руки своей преподавательницы, слушаешь её голос и пытаешься заглушить звук лопнувшей струны в своей голове плеером. Хорошо хоть задания получалось выполнять кое-как, а не то произошло бы то, что и с другими уроками, на которые Ася попросту не ходила. Они ей были неинтересны: в семнадцать лет хочется целоваться, страдать и сходить с ума от рук любимой женщины, а не задротить химию, физику и тому подобное. Вот и Эрдман перестал быть интересным Асе, как только она увидела руки Надежды. Она уже закончила своё сочинение и тянула время, делая быстрый эскиз в тетради. В нём – она, тянет руки к Надежде и смотрит на неё с лицом страдающего путника. Ася погружена в свои чувства, как в воду: ей казалось, что она, подобно нищему, тянется к единственному светлому пятну в своей жизни. Может быть, конечно, она так машет руками и бравирует собственной уникальностью, желая выглядеть святой на фоне не слишком интересных одноклассников. Но Надежда её не замечала – или, вернее, обращала внимание не чаще, чем к другим людям. Асю это задевало: она даже читала книги, которые они проходили по школьной программе – и кто же виноват, что она стесняется отвечать перед классом! Люди её пугали, а собственное косноязычие – ранило и вынуждало чувствовать себя неуютно. А когда они с ней заговаривали сами, Ася старалась поскорее слиться из беседы: она ощущала себя набором удобных тем для быстрых необязательных разговоров, а это неправильно, не так должно строиться общение с людьми. То ли дело Надежда, которая и о литературе, и о мультиках, и об играх поговорит, и приправит всё легким циничным юморком. Ася обожала её и могла часами следить за её руками с обгрызенными заусенцами. Красивая. Красивая. До конца экзамена оставалось ещё тридцать минут, а Ася до сих пор не знала, что ей делать: спасаться бегством или продолжать сидеть на одном месте, ожидая, когда же Надежда обратит на неё внимание. Эскиз был почти закончен: он даже немного нравился Асе. Возможно, когда она придёт домой, она перерисует его на компьютер, увидит, что он ужасен, забьется в истерике и удалит, как все свои стихи, рассказы и всё прочее, что напоминает Надежду. Она тогда упадёт на пол и вновь будет плакать, как каждый день в своей гребаной жизни, и снова в ушах раздастся звук лопнувшей струны – ужасный, ужасный звук! Наверное, лучше не перерисовывать на планшет. Всё равно хорошим эскиз не получится, а тогда зачем мучиться? Достаточно того, что она сама себе несколько раз вызывала скорую, когда перегорали плафоны сердца и нечем было дышать. Её забирали в больницу и возвращали в тот же вечер; уставший папа закуривал и говорил «ну твою же мать, а» - и уходил на балкон, а мама… Мама, очевидно, не заслуживает такой дочери, которая любит женщин, прокалывает себе нос, проводит время на заброшках и рисует встреченных на улице людей. А ещё – совсем не думает о будущем. Мать абсолютная мещанка, чего нельзя сказать об умном интеллигентном папе; но она-то, Ася, чем лучше? Одни руки и стены в её мире, руки и стены. Руки любимой и стены, об которые можно весело биться своей головой. Наконец застонал звонок на перемену. Здоровенные ленивые тела вяло начали подниматься со своих мест и собирать немногочисленные вещи с парт. Экзаменационные листы поплыли через ряды, и Ася собрала их, чтобы передать лично в руки Надежды. - Спасибо, - сказала та, и Ася на секунду дольше подержала работы своих одноклассников в руках, чтобы потом трепетно положить их на учительский стол. Её ослепляла яркая рыжина кудрявых волос Надежды, слух её приглушался громкими разговорами и топотом ног, а пальцы потеряли свою чувствительность. Красивая. Красивая. Самая лучшая на свете, самая прекрасная и умная. А она – Ася, с дурацкой фамилией Гаврина. Ей ничего не светит и никогда ничего не перепадёт. Люди пугали её, а она пугала людей, и было в этом нечто равноценное. - Гаврина, всё, домой, - словно пробуждая её к жизни, произнесла с недоуменной улыбкой Надежда, и Ася медленно, как во сне, побрела к своей парте. Ей захотелось всё бросить. Ей захотелось уйти и более не возвращаться никогда. Взять с собой гитару, флейту, скетчбук и больше не видеть родных и близких, друзей и этих рук со слишком короткими ногтями и гармоничным строением кисти. Это было слишком больно, слишком невыносимо, слишком… влюбленно, что ли? Ведь Надежда никогда её не примет. И дело даже не в том, что она – молодой учитель, а Ася – семнадцатилетняя дура из посредственной ГОУ СОШ, не в том, что у них разный культурный бэкграунд и темперамент. Просто Надежда – ангел, со слегка циничной ухмылочкой, самыми лучшими на свете руками и рыжими кудрями, прикрывающими прекрасный лик. Она откачивает людей, возвращая им волю к жизни и отпуская ехидные шутки, а Ася… это просто Ася. С дурацкой фамилией Гаврина, ужасными стихами и не менее отстойными рисунками. У неё пирсинг в носу, крашеные в черный волосы и неправильное, диспропорциональное лицо. А ещё черные ногти, серебряные кольца и полосатые футболки, как у геев из клуба по соседству. В такую просто нельзя влюбиться, особенно когда твоё имя – Надежда, и у тебя такие классные руки. Выходя из класса, Ася бросила последний взгляд на Надежду. Она перебирала экзаменационные листы и жевала ручку. Ася видела вместо этого умывающего крылья ангела, и в её мозгу лопнула последняя струна. Ася услышала звук, который окончательно перешел в крик.